Ночи нет конца
Шрифт:
— Ни в коем случае, — запротестовал старик. — Благодарю вас, мистер Корадзини, но я не могу допустить…
— Блестящая мысль, — вмешался я. — Я сам об этом подумал.
— Вот и отлично, — довольно улыбнулся Корадзини. — Принято единогласно.
У меня есть еще одно предложение. Мы с мистером Зейгеро подменим вас. Тогда продвинемся дальше и быстрее. — Предвидя возражения, он поднял руку. — Любой из нас может оказаться тем, кого вы ищете. Более того, мы оба можем оказаться злоумышленниками, раз уж речь идет о мужчинах. Но если я один из убийц и ничего не знаю об Арктике, навигации, не соображаю, как управляться с этим окаянным «Ситроеном», и не сумею вовремя обнаружить
— Согласен, — ответил я. В этот момент раздался кашель, за ним рев это Джекстроу запустил не успевший остыть двигатель. Я взглянул на Корадзини. — Хорошо, — сказал я. — Спускайтесь. Получайте свой первый урок водительского мастерства.
Мы отправились в путь в половине, восьмого утра. Погода была почти идеальной. Ни единого дуновения ветра, на темно-синем небосклоне ни облачка.
Сквозь серебристую паутину ледяных иголок, наполнявших воздух, мерцали бесконечно далекие звезды. Несмотря на это, лучшей видимости нельзя было и желать: мощные фары «Ситроена», в свете которых бриллиантами сверкали мириады частиц льда, отбрасывали лучи на триста ярдов вперед. По обеим их сторонам смыкалась завеса темноты. Стужа была лютой, с каждым часом температура опускалась все ниже, но наш «Ситроен», казалось, только и ждал такой погоды.
Нам везло почти с самого начала. Пятнадцать минут спустя оставленный, как всегда, без привязи Балто вынырнул из мрака со стороны юго-запада и подбежал к нартам, чтобы привлечь внимание Джекстроу. Мигая красной и зеленой лампочками на приборной доске, тот сделал знак остановиться.
Появившись из темноты через две-три минуты, он, улыбаясь, сообщил, что Балто обнаружил веху с флагом. Само по себе хорошее известие, это обстоятельство свидетельствовало о том, что ночью мы почти не сбились с пути. Более того, если и дальнейший маршрут обозначен вехами, то нет нужды в штурмане, поэтому мы с Джекстроу можем соснуть, если только это возможно в такой холод и при такой тряске. Веха действительно оказалась первой в почти беспрерывной цепочке знаков, отмечавших наш маршрут в течение того нескончаемого дня.
Начиная с восьми часов мы с Джекстроу, Зейгеро и Корадзини поочередно управляли трактором. Впередсмотрящими были сенатор, преподобный Смоллвуд или Солли Левин. У этих троих была самая трудная обязанность. Но ни один из них даже не пикнул, хотя, окоченев после часового дежурства, каждый испытывал адскую боль, когда замерзшие конечности начинали отогреваться.
Положившись на умение Корадзини, в начале девятого я забрался в кузов и попросил сенатора Брустера отправиться вперед в качестве впередсмотрящего. И тут же нарушил самое строгое правило, которое категорически запрещает разводить в кузове огонь во время движения. Но ведь, когда приспичит, приходится преступать даже самые суровые запреты. Это был именно тот самый случай. Я заботился не об удобствах пассажиров, даже не о том, чтобы приготовить еду — ее у нас было немного — хотя кипяток был бы кстати, чтобы избежать обморожения. Старался я ради Теодора Малера.
Хотя мы и последовали совету Корадзини, все равно рацион больного старика оказался недостаточным. Единственная, хотя и слабая надежда сохранить ему жизнь состояла в том, чтобы, по мере наших возможностей, беречь его силы. Работа, даже самая легкая, была исключена; ему следовало двигаться как можно меньше. Вот почему, едва войдя в кузов, я заставил его забраться в спальник и уложил на койку, закутав парой одеял. Однако, оставаясь без движения, он не мог бороться со стужей и лишь дрожал бы, теряя последние силы. Поэтому больному нужно было тепло:
Однако он понимал, что иного способа остаться в живых у него нет. Больной уступил настояниям общества.
Столь трогательной заботы о здоровье старика со стороны пассажиров поначалу я не мог понять. Но потом сообразил в чем дело. Подоплекой подобного великодушия была не самоотверженность, хотя и ее не следовало исключать полностью, а эгоизм. Мои спутники видели в Малере не столько страдальца, сколько предмет, заставлявший их забыть о собственных тревогах, подозрениях и тяжких раздумьях, угнетавших их все эти последние двенадцать часов.
Напряжение и неловкость, которые испытывали наши пассажиры, послужили причиной того, что честная компания разделилась на обособленные группки, которые почти перестали общаться между собой.
Мария Легард и Маргарита Росс, знавшие, что обе вне подозрений, держались особняком и ни с кем больше не разговаривали. То же произошло и с Зейгеро и Солли Левином, а также (хотя еще сутки назад никто бы этому не поверил) с миссис Даисби-Грегг и ее служанкой Еленой. Да и могло ли быть иначе: ведь они могли доверять лишь друг другу. Правда, они, как и все остальные, вправе были положиться на Марию Легард и Маргариту Росс. Но одна мысль о том, что обе эти женщины могут относиться к ним настороженно, убивала всякое, желание наладить с ними более тесный контакт. Что же касается Корадзини, преподобного Смоллвуда, сенатора и Малера, те образовали свой собственный тесный кружок.
Вот почему появление предмета, который объединял пассажиров, заставляя забыть о подозрениях, и примирял всех, так обрадовало путников. Теперь я был уверен: за Теодором Малером есть кому присмотреть.
Едва я успел разжечь камелек, как меня позвал Зейгеро, сидевший у заднего борта, завешенного пологом.
— Там творится что-то странное, док. Сами убедитесь.
Я выглянул наружу. Справа от нас, то есть на северо-западе, над горизонтом возникло гигантское светящееся облако, охватившее четверть темного небосвода. Оно как бы пульсировало, становилось все ярче, с каждой секундой увеличиваясь в размерах. Поначалу бесформенное, оно начало приобретать очертания и переливаться всеми цветами радуги.
— Это северное сияние, мистер Зейгеро, — заметил я. — Никогда его прежде не видели?
— Да, — кивнул он. — Удивительная картина, верно?
— Это еще что. Представление только начинается. Небо закроется как бы занавесом. Бывают разные виды северного сияния. В виде лучей, полос, корон, арок, но из этого возникнет занавес. Вам предстоит увидеть самое великолепное зрелище.
— И часто это здесь происходит, док?
— В ясную, морозную и безветренную погоду, какая выдалась нынче, каждый день. Хотите верьте, хотите нет, но к этому явлению привыкаешь настолько, что не обращаешь на него никакого внимания.
— Не может быть! Удивительная картина! — в восхищении повторил молодой человек. — По вашим словам, она надоедает… А я так готов глядеть на нее хоть каждый день, — усмехнулся он. — Не желаете смотреть, так и не смотрите, док.
— Наблюдать подобное зрелище пореже в ваших же интересах, — хмуро процедил я.
— Что вы хотите этим сказать?
— А то, что во время северного сияния нарушается радиосвязь.
— Радиосвязь? — Он наморщил лоб. — Ну и что из этого? Все равно рация на станции разбита вдребезги, а ваши друзья из поисковой партии удаляются от нас с каждой минутой. Вам и так бы не удалось связаться с ними.