Ночью, при луне...
Шрифт:
Он стиснул зубы. Нет, черт возьми, так дело не пойдет. Здравый смысл подсказывал ему, что пора выдворить эту возмутительницу спокойствия из своей спальни.
К сожалению, здравый смысл, кажется, больше не владел ситуацией, и он, вместо того чтобы выдворить ее, придвинулся к ней чуть ближе. И обрадовался, заметив промелькнувший в ее глазах страх. Отлично. Значит, она была не такой спокойной, какой хотела казаться.
– С вашей стороны было большой дерзостью свалить на меня всю вину за то, что вы подглядывали за мной, мисс Мурхаус. Но позвольте дать вам один совет:
Его очень обрадовало возмущение, вспыхнувшее в ее глазах.
– Я ничего не крала, милорд.
– Значит, вы просто хотели посмотреть на меня в обнаженном виде?
– Боюсь, что я не смогла избежать этого.
– Большинство молодых незамужних женщин упали бы в обморок, если бы такое случилось.
– Во-первых, я не вчера закончила школу, милорд, а во-вторых, я не подвержена обморокам.
– Тем более что все это вы уже видели раньше.
– Простите, не поняла, – сказала она, поморгав.
– Я имею в виду вашего друга Франклина. Судя по рисунку, где вы его изобразили, вы видели его голым. – Говоря это, он испытал какое-то неприятное чувство, очень похожее на ревность.
– Ах это! Гм-м… да.
– Это случилось в обстоятельствах, аналогичных нынешним? Вы видели Франклина голым, когда пытались украсть – простите! – позаимствовать его сорочку? Или обстоятельства были более… интимного свойства?
Поскольку она молчала, он придвинулся к ней еще ближе, так что их тела находились на расстоянии не более двух футов друг от друга. Грудь ее вздымалась и опускалась от учащенного дыхания, и она крепко прижимала к себе его сорочку. То, как она делает это, показалось ему очень интимным. И невероятно возбуждало его. Пропади все пропадом, ведь это она его невероятно возбуждает. Он этого не понимал, и ему это не нравилось. Но отрицать этого он не мог. Как не мог отрицать того, что по непонятной причине ему безумно хочется прикоснуться к ней. Не мог он также игнорировать противоречащее здравому смыслу желание вычеркнуть из ее памяти все мысли об этом Франклине.
Если судить по рисунку, они с этим Франклином были более чем просто друзьями, однако она излучала невинность, в корне противоречащую интимному характеру этого рисунка. Эта головоломка не давала ему покоя. Он был твердо намерен ее разгадать.
– Думаю, что ваша матушка не одобрила бы игру «отыщи хозяина», – вкрадчивым тоном сказал он.
Высунув на мгновение кончик розового языка, она облизнула пересохшие губы, и он поймал себя на том, что ему очень хочется, чтобы она повторила это движение.
– Уверяю вас, ей это было бы абсолютно безразлично. Моя мать не обратила бы внимания, если бы я пробежала голой через кухню.
Он представил себе ее голой на кухне – на своей кухне, – и ему стало жарко. Он даже утратил дар речи, и ему пришлось откашляться, прежде чем начать говорить.
– Простите, не понял.
– Извините, милорд. Иногда я забываюсь и говорю то, что думаю, а также произношу всякие неподобающие слова вроде «голый». Простите, если я оскорбила ваши нежные чувства.
Он нахмурил
– Уверяю вас, мои чувства не такие уж нежные. А вот вы, кажется, придаете слишком большое значение всему, что подпадает под категорию «голый».
– Неправда…
Она не смогла продолжать и лишь тихо охнула, когда он, оторвав от стены одну руку, взял пальцами выбившуюся прядь ее волос. Она застыла на месте, не в силах сопротивляться, когда его вторая рука медленно вынула из волос шпильки, позволив им с тихим звяканьем упасть на пол. Она и не подумала остановить его, а лишь смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых отражались ошеломленность и удивление, как будто она не могла поверить, что он прикасается к ней, и не понимала, почему он это делает.
Он почувствовал, как она дрожит и как участилось ее дыхание, и обрадовался тому, что она, как видно, разделяет это чувство, которое его охватило… как бы оно ни называлось.
С каждой шпилькой, которую он извлекал из ее волос, все больше кудрявых прядей, освобождаясь, падало на плечи и опускалось до талии. От них пахло цветами, и он с наслаждением вдыхал этот аромат. Закончив, он провел пальцами по блестящим волосам и, прикоснувшись к очкам, спросил:
– Можно? – Не дав ей возможности ответить, он осторожно снял с нее очки и пристально посмотрел на нее. – Вы похожи на картину Боттичелли, – прошептал он.
– Едва ли, – с недоверием откликнулась она. – Он писал Венеру.
– Да. Но если бы вы были обнаженной, то посрамили бы даже Венеру.
– Вам нужно носить очки.
– Уверяю вас, очки мне не нужны.
– Теперь, кажется, вас занимает все, что подпадает под категорию «обнаженный».
Он медленно обвел взглядом ее тело, представив себе пышную грудь и длинные ноги, угадывавшиеся под скромным платьем.
– Видимо, так, – тихо согласился он и провел пальцем по ее нежной щеке. Кожа у нее напоминала теплый бархат. – Для Венеры, знаете ли, обнаженность была естественным состоянием.
Ее губы раскрылись, и она издала тихий вздох, явно символизирующий удовольствие. Ему захотелось немедленно узнать, какие еще эротические звуки она может издавать.
Она медленно кивнула:
– Да. Я знаю также, что она ассоциируется с любовью и красотой. Я довольно много знаю о любви, однако понятие красоты ни в коей мере не относится ко мне.
Он взял в руки пригоршню шелковистых кудряшек и медленно пропустил их сквозь пальцы.
– Позвольте не согласиться с вами. У вас красивые волосы.
Вместо того чтобы обрадоваться комплименту, она взглянула на него, словно он сбежал из Бедлама.
– Нет, вам непременно нужно носить очки.
Он покачал головой и обернул вокруг кулака мягкие пряди. Поднеся к лицу ее волосы, он глубоко втянул в себя воздух.
– Вы великолепно пахнете. Словно сад в лучах солнца. А ваши глаза… – Он заглянул в их золотисто-карие глубины и снова пожалел, что в комнате мало света.
– Они цвета грязи, – решительно заявила она.
– Они цвета меда, окруженного шоколадом, – поправил он ее. – Неужели вам никто никогда не говорил, как прекрасны ваши глаза?