Нокаут

Сидельников Олег Васильевич

И стоит ли после этого удивляться, что рослый мужчина в старомодных очках едва успевал раздавать бланки.

— Граждане, соблюдайте спокойствие, — увещевал связист. — Всех обеспечу.

Граждане, однако, покоренные роскошной перспективой поцеловать родственников и знакомых через союз «и», не снижали активности. Сухонький старичок профессорского вида внешне не проявлял интереса к происходящему. Скоро в коридоре появились разведчики из соседних вагонов, невесть как проведавших о чудесном связисте. Они стали приглашать приемщика телеграмм к себе, в жесткий плацкартный.

Это

явилось последней каплей. Сухонький старичок с истеричными нотками в голосе потребовал бланк и, пожевав губами, с удовлетворением нацарапал докторскими каракулями:

«В дополнение к первой телеграмме сообщаю: еду тем же поездом, в то же время приеду. Целую и обнимаю и прочая.

Мося».

Старичок явно расточительствовал в части союзов и предлогов.

Хождение связиста по вагонам превратилось в триумфальное шествие. Тронутые вниманием и льготным тарифом, пассажиры целовали и обнимали даже самых дальних родственников, выражали удовлетворение культурой обслуживания.

— Приятно видеть, что московские порядки начинают, наконец, вводить и на периферии, — заметил пассажир с пухлыми губами гастронома.

— А почему льготный тариф? — полюбопытствовала девушка, стриженная под мальчика.

— У вас претензии, гражданка? — галантно улыбнулся связист. — Книга жалоб и предложений к вашим услугам.

Девушка залилась румянцем.

Лишь один единственный человек заподозрил, а вернее, интуитивно почувствовал подвох — пожилой рабочий, едущий на курорт. Но врожденная порядочность, боязнь «обидеть человека» не позволили ему спросить у очкастого документы. Курортник ограничился лишь тем, что нахмурился и пробурчал:

— Косая сажень в плечах, а телеграммками балуешься. Поработать бы тебе, парень.

— Зачем человека забижаешь? — вступилась за связиста старуха. — Не видишь, в очках касатик. Студент, должно быть. Подрабатывает. Чего студентика коришь?

— Студент, что ли? — спросил смутившийся курортник.

— Заочник, — стыдливо потупился «студент». — Я… я не только телеграммы… я и мешки таскаю.

Пожилой рабочий сосредоточенно заковырял задубелую ладонь. Он всегда жил честно, ценил людей, прошедших, как и он сам, тяжелую, суровую школу жизни. Курортник поерзал на полке и пробормотал примирительно:

— Ладно, брат, не сердись на старика. Дай-ка мне бланок… Вот хорошо. Только, брат, на чаи зря берешь, сдачу утаиваешь. Не рабочее это дело.

«Студент-заочник» помялся, отсчитал мелочь, добавив добродушно:

— На всех не угодишь, папаша. Одному, вам к примеру, подавай пятиалтынный, а иной обижается: чего, мол, фон-барона из себя корчишь! Разные люди, у каждого своя точка зрения, концепция на этот счет.

Когда поезд стал набирать ход, из хвостового вагона выпрыгнул на дебаркадер связист с брезентовым портфелем и заспешил к ближайшему скверу. Там, на скамеечке, беспокойно озираясь, сидел сивоволосый толстяк, у ног его лежал огромный баул. Завидев связиста, толстяк вскочил со скамьи и засуетился.

— Сергей Владимирович! — радостно воскликнул он.

— Вы

не лишены наблюдательности, гражданин штабник, — Винокуров помахал пухлым портфелем и, сняв очки, стал стаскивать с себя куцый пиджачишко. — Принимайте все, полученное мною по лэндлизу. Знаете, что мне не нравится в наших взаимоотношениях? Аристократизм некоего Эл Я Сопако. Полководец разрабатывает операцию, сражается на передовых позициях рядовым прапорщиком, ходит за «языком», а начштаба спокойно отсиживается в это время под сенью акаций. Нехорошо, товарищ Пятница! Вы рисковали всего лишь пиджаком, морально устаревшими очками да этой убийственной фуражкой — изобретением почтенного института заготовителей. Придется вам, мой друг, подучиться делать деньги. Я щедр, я не остановлюсь даже перед тем, чтобы открыть академию. Хотите получить высшее образование, Лев Яковлевич?

Сопако оскалил в улыбке фальшивые синеватые зубы.

— Отлично. Подсчитайте выручку. Пришлось потрудиться на совесть. Даже сдачу не давал, дабы придать операции более естественную окраску.

Схватив портфель, толстяк с неожиданной ловкостью стал пересчитывать бумажки. Цепкими короткими пальцами хватал он трешницы, пятерки и десятки, раскладывал их по кучкам. Не успел гражданин Винокуров надеть свой пиджак, как штабник доложил не без удовольствия:

— Семьсот тридцать рублей, ноль-ноль копеек!

— Кольбер! — воскликнул Сергей Владимирович. — Риккардо, Кенэ, Вольф Мессинг. Итак, в кассе, считая ваши девяносто рублей, восемьсот двадцать талантов, как полюбил говорить с некоторых пор председатель артели «Идеал». Этой суммы вполне достаточно, чтобы отправиться в поход. Насколько мне известно, в Пятигорске вам пришлось, пусть поверхностно, но все же изучать немецкий язык. Слушайте мою команду: объявляю поход — дранг нах юго-восток, в страну «белого золота»! Там проживает председатель колхоза Карим Саидов, вывезший из Москвы сочинение господина Ницше, охраняемое сердитым бульдогом. Вперед, мой верный оруженосец, мужественный аргонавт!

* * *

Немного спустя Винокуров и Сопако уже покачивались в купе, держа путь на Куйбышев, дабы совершить затем свой «дранг нах юго-восток». За окном мелькали телеграфные столбы, земля у горизонта явственно поворачивалась вокруг оси.

Сопако сосредоточенно, с чувством открывал бутылку с водкой. На столике покачивала ножками жареная курица.

— Нам повезло, сердце мое, — интимным тоном произнес Сергей Владимирович. — Мы вдвоем. Вы не боитесь, что сюда могут войти, в порядке ответного визита, супруги Нарзановы?

Лев Яковлевич чуть не выронил бутылку.

— Ай-яй-яй! Вы, оказывается, трус, гражданин искатель сокровищ. Я бы выкинул эту одуревшую от нежных чувств парочку в окно. А вы? Вы предпочитаете умереть от разрыва сердца? Вы трус и нахал. Боже! До чего безобразно вели вы себя на теплоходе… Как пьяный купец, как независимый лейборист, попавший в окружение твердолобых консерваторов. Знаете, в тот вечер, последний вечер, мне стоило больших усилий не застрелиться по-настоящему. Вспомнил ваш храп.