Нокаут

Сидельников Олег Васильевич

У человека, столь непочтительно отозвавшегося о коварном журналисте, был свой собеседник. Разговор происходил поздним вечером и очень далеко от двух пожилых обитателей Лунной долины.

— Товарищ полковник! — стройный смуглый капитан бросил на письменный стол кипу иностранных газет, нахмурился и вновь, не выдержав, усмехнулся. — Извините, товарищ полковник. Все-таки остроумно написано. Придумала же голова такое!

— За это ему деньги платят, — полковник поворошил в задумчивости волнистые

волосы и вздохнул. — Ну и задал ты работенку, Марат. Смутил мою старую душу. Вызвали тебя как молодое двадцатипятилетнее дарование на усовершенствование. А ты, понимаешь, влез в чужое дело, сослался на интуицию, поднял шум… А фактов никаких.

— Нет фактов, — вздохнул Марат. — Никаких фактов нет, Петр Ильич. Но… я две ночи не спал, ломал голову над письмом. Почему оно написано по-французски? Ведь Коти говорил по-русски?

— Милый вундеркинд, — ласково улыбнулся Петр Ильич. — Разве тебе не известно, что на белом свете существуют иностранцы, владеющие нашей разговорной речью и в то же время не умеющие писать по-русски?

— А начало письма? Весь текст не вызывает подозрений… Правда, немного холодновато написано для влюбленного. Но почему оно начинается словами: «Я пишу Вам в последний раз!»? Коти никогда не писал до этого Нарзановой.

— Возможно, француз не был тонким знатоком литературного стиля. Он полагал, что пишет в последний раз. Нацарапай он: «В первый и последний» — и конец проблеме.

Наступило молчание. Петр Ильич с отсутствующим видом рассматривал пластмассовую настольную лампу на тонкой длинной ножке. Изучив ее во всех деталях, он пересел из кресла на диван и прикрыл глаза.

Капитан продолжал шуршать газетами, изредка чертыхаясь.

— Петр Ильич, — нарушил, наконец, молчание Марат. — Почему же вы не пошлете меня и мою интуицию к чертям собачьим?

Полковник приоткрыл глаза, задумался…

— Я ведь тоже не без интуиции, Марат, — он встал и зашагал из угла в угол по кабинету. — Давай еще полистаем газетки. Уж очень они трубят по поводу этого несчастного случая, — полковник насупил брови, перечитывая язвительные намеки и прямые обвинения. На глаза вновь попались строки, автора которых полковник назвал сукиным сыном.

— Талантлив, подлец! — опять не удержался Петр Ильич и осекся. Он еще и еще пробежал глазами набранные жирным шрифтом три строки. В его карих глазах замелькали веселые искорки. Полковник обнял за плечи недоумевающего Марата и сказал удовлетворенно: — Нет, капитан, не буду я тебя гнать вместе с твоей интуицией к чертям собачьим. Нет. А этот борзописец, — Петр Ильич ткнул пальцем в газету, — сукин сын — он точно, но вовсе не талантлив. Перестарался парень, ей-богу, перестарался. Прочти-ка внимательно эти строки.

— «Если бы Коти, — начал вслух Марат, — действительно собирался покончить самоубийством, он, без сомнения, не забыл бы распорядиться своим часовым магазином». Ну и что, Петр Ильич? Умно состряпанная антисоветчина. Аргументация для обывателей и собственников самая несокрушимая.

— Марат! — полковник лукаво посмотрел на молодого человека, сделал паузу и добавил, изобразив на лице выражение, как бы говорящее: «Так-то вот, знай наших!» — Как жаль, что некоему вундеркинду в чине капитана не приходила в голову простая мысль: «А ведь газетчик на сей раз не соврал. Он прав, утверждая: Коти, наверняка, распорядился бы своим магазином, коль скоро собрался покончить счеты с этим миром». Почему, товарищ капитан, почему покойный Коти — почтенный коммерсант,

написал довольно рассудительное прощальное письмо и наплевал на свою вторую душу — собственность? Или его и впрямь убили жестокие и коварные людоеды, вроде Марата?

В кабинете зазвенел веселый, довольный смех. Собеседникам, антиподам Лунной долины, тоже стало весело.

— Послушай, малыш, — вымолвил, наконец, Петр Ильич. — Теперь нам весьма кстати придется ужин. Позвони. Пусть принесут перекусить и чаю. Во мне фантазия взыграла. Бывает у тебя такое? Набрел на интересную мысль — и потянулась цепочка догадок, доводов, домыслов…

Собеседники, завидев внесенный дежурным ужин, на время прервали разговор и, пересев за круглый столик в углу кабинета, занялись отбивными котлетами.

— Ты мне как-то, докладывал о несчастном случае с неким Фрэнком Стенли, — Петр Ильич поиграл чайной ложечкой и, вытащив из стакана ломтик лимона, со страдальческим видом сжевал его. — Люблю, — пояснил Петр Ильич. — Люблю лимон… Так вот: ты еще подчеркнул, мол, очень уж скромно сообщила их печать об этой автокатастрофе, всего две-три газеты дали где-то на задворках крохотные сообщения.

Марат оставил чай и внимательно посмотрел на полковника,

— Пей, пей, вундеркинд, — махнул рукой Петр Ильич. — Может, все, что я говорю, — чепуха, игра воображения. Может, и Коти твой добросовестно застрелился и утопился. Только… Послушай… А лимончик ты в натуре съешь. Вкусно. Итак, внимай:

Я, как тебе известно, в сорок третьем под началом твоего папаши служил в «Ирансовтрансе». Об органах не помышлял тогда. Жили мы в Тегеране. Весело было, но… скучно, на фронт тянуло. Однако приказ есть приказ. Служим, где приказано. Я лишь в феврале сорок четвертого на фронт вырвался.

Тегеран в ту пору напоминал Вавилон накануне столпотворения. Народу — тьма. Автомобилей — две тьмы. Выйдешь вечерком на главные улицы — Лалезар или Стамбули — в глазах мельтешит… Светящаяся реклама, огни автомобильных фар, шум, суета, солдаты и офицеры множества национальностей — индусы в чалмах, негры, наши русские, англичане, американцы, андерсовцы в огромных широкополых шляпах и коротких штанишках, иранцы, французские летчики в синих френчах, шотландские стрелки в клетчатых юбочках и в черных пилотках с разноцветными ленточками…

Познакомились мы — я и еще пара молодых офицеров — с американцами. Честно скажу: душевные, простые ребята, весельчаки. Одна беда: водку пить горазды, да и ограниченные малость. В политике — дети младшего дошкольного возраста. Побывали мы в американском кемпе, военном лагере в Амирабаде. Хороший лагерь. Весь сборный. Даже уборные с собой привезли из Юнайтед Стейтс.

Короче говоря, подружились с союзничками. Однажды сидели мы в небольшом ресторанчике, потягивали пиво и слушали джаз. За соседним столиком оказался знакомый — лейтенант Дадон с молодым красивым сержантом лет девятнадцати.

— Можно к вам, ребята? — обратился Дадон.

— Пожалуйста, — говорим. — Милости просим. Американцы пересели к нам.

— Очень приятно познакомиться, — сказал без акцента сержант, пожимая руки. Я хорошо его разглядел. Широченные плечи, волосы с бронзовым отливом, лицо тонкое и глаза чуть впалые, голубые, с каким-то острым блеском. Не знаю почему, но юноша этот напоминал мне чем-то крепко скрученную, готовую вот-вот развернуться стальную пружину.

Петр Ильич прилег на диван и продолжал, подложив под затылок руки и уставясь неподвижным взглядом в потолок.