Ноль
Шрифт:
Шесть
Уже пятница, конец недели.
Урод приходит и уходит в сопровождении Воробья, на переменах чаще всего просто сидит за своей партой и не отсвечивает, лишь отмороженно скалится в ответ на угрозы ребят да очень правдоподобно изображает, что я для него – пустое место.
Саша злобно скрипит зубами, но плана, как достать и отмудохать нового одноклассника, еще не придумал: сосредоточиться ему здорово мешают Наташа, с которой он постоянно обжимается по углам, и различные школьные мероприятия – он слывет активистом.
А школа полнится
Говорят, у Урода странные замашки – люди видели, как он ходил по коридору в пальто, но без штанов, как он зашел в женский туалет и вышел оттуда уже в юбке!.. Теперь все точно знают, что он не той ориентации… А вот директор как-то слишком лояльно отреагировал на сенсацию – за дикую выходку Уроду ничего не было. Похоже, новый директор тоже извращенец – он простил ученика потому, что тот обслужил его прямо в кабинете.
– А почему для инвалидки сделали исключение – она теперь ходит в своем костюме, а не в дурацкой форме? – третий день ноют девчонки.
У меня трещит голова. Урод ни на секунду из нее не выходит.
Он присутствует в классе – что-то пишет в тетрадке или сидит, развалившись на стуле и задумчиво уставившись на учителя, а мое сердце бьется слишком часто, и в груди бушует ураган. Резкие движения, лишние неловкие жесты, пылающие уши и щеки – все оттого, что я нервничаю. Любопытство и новое тянущее чувство, похожее на ожидание, продолжают изводить меня.
Я в ужасе от себя самой.
Но мне плевать на предметы, плевать на слухи… Мне даже на Сашу плевать!
Кажется, вот так у людей сносит крышу.
Что я на самом деле знаю об Уроде?
Тетя Оля рассказывала, что он родился, когда его отец уже сидел в следственном изоляторе. Когда ребенку был год, неизвестные сожгли его дом во вполне благополучном Частном секторе, и престарелый дед и молодая мама с младенцем остались без крова. Дед давно умер, а Урод и его мать до сих пор ютятся в заводском бараке, жилье в котором им выделили тогда по линии соцзащиты.
Знаю, что отец моего ненавистного одноклассника умер в тюрьме, а с матерью до сих пор не здороваются на улицах. Поговаривают, что она не в себе, что подрабатывает кем придется и на эти деньги и какие-то пособия они и существуют. Знаю, что Урод тусуется только с Воробьем, от которого иногда огребают наши пижоны, забредшие в Заводской район. Знаю, что он часто мотается в Город, и… в общем-то, это все.
Ничего из того, за что я могла бы его ненавидеть.
Но ненавидеть стало традицией. Ненависть и презрение к этой семейке я впитала с первыми сказанными мне дедушкой и бабушкой словами, с их горем и скорбью, с тихой радостью, озарявшей их глаза в моменты, когда они смотрели в мои.
У меня с семейкой Урода свои счеты.
Пока мама пыталась привести в чувства бабушку и деда, а я сидела в Сашиной коляске под присмотром тети Оли, мой молодой и полный сил папочка, оставшийся в Городе, загулял. Из-за постигшего нас страшного горя мама и папа в конечном итоге развелись, и моя жизнь не сложилась так, как должна была сложиться.
Я могла бы быть вовсе не Соней. Мама никогда не хотела называть меня
Нервный, вечно раздраженный Веник, похожий на маленькую злобную чихуахуа, швыряет мне под нос тетрадь с самостоятельной работой, и я медленно раскрываю ее. Предчувствие не обмануло: под задачами сияет досадный «трояк». Этот придурок Веня даже не принял во внимание мои прошлые заслуги… Алена с любопытством заглядывает за мою руку, и я тут же отгораживаюсь от нее локтем.
Я никчемная и глупая, сколько ни бейся и ни изображай из себя умницу. Пожалуй, ничего не стану рассказывать бабушке, а чертову тетрадь просто спрячу. А потом порву.
Шаркая по паркету массивными туфлями на платформе, патрулирую школу – мне постоянно нужно держать Урода в поле зрения, смотреть на него, не упускать из виду.
«Чтобы он никому не показал видео», – напоминаю себе о причинах подобного поведения.
Его нигде нет. Даже интересно, куда можно подеваться в нашем тесном храме науки?..
Хочется есть. Психанув, иду в столовку, но у раздаточного окна словно просыпаюсь – беру только томатный сок.
Я снова чувствую себя сильной – хожу с гордо поднятой головой и надменно улыбаюсь. Мне нравятся пустота в желудке, легкая горечь во рту и чувство превосходства над девочками, уминающими булочки с изюмом.
Мои метания по коридорам наконец вознаграждаются: на втором этаже Урод, засунув руки в карманы пиджака, с отсутствующим видом идет навстречу.
Я зажмуриваюсь. Но меня настигает Саша:
– Сонька! – орет он из-за спины. – Посторонись!
Он обгоняет меня, довольно сильно толкает Урода плечом и смывается. Явно не ожидавший подобного новичок отлетает к окну, свалив с подоконника и без того полуживой цветок в голубом плетеном горшке.
На грохот все оборачиваются, но никто не задерживает на упавшем ученике своего взгляда.
Непонятно, какая настройка сбилась во мне: для порядка завернув за угол, я останавливаюсь и затаив дыхание наблюдаю.
Урод опускается на колени, длинными пальцами сгребает землю с грязного пола, высыпает ее в цветочный горшок, водружает цветок обратно и задерживает над ним раскрытую ладонь «руки смерти». Я не могу пошевелиться до тех пор, пока не раздается лязг звонка. Урод ставит цветок на подоконник и быстро уходит.
Оставшиеся уроки тянулись медленно, сомнения зудели в душе – даже карандаш с треском переломился от нажима и закатился под парту, за что я удостоилась молчаливого осуждения русички.
Со звонком вылетаю в коридор и… в замешательстве разглядываю цветок, который еще утром был увядшим. Вижу ожившие сочные листья и проклюнувшийся бутон…
Двери опустевших кабинетов закрываются за последними вышедшими учениками. Урод, накинув пальто, вразвалочку направляется к пожарной лестнице. Собираюсь окликнуть его, но молчу – подружки Наташи, проходя мимо, подобострастно мне улыбаются.
Драгоценные секунды потеряны. Чертыхаясь, дергаю массивную дверь, и она, к удивлению, поддается, выбегаю вслед за Уродом на лестницу и, не сбавляя шага, кричу: