Носферату
Шрифт:
— Не долетает, — философски заметил дядя Брутя.
— Макаренко, — фыркнул дядя Катя.
Экзи, почуяв, что разговор о нем, застучал хвостом по бортику корзинки и завозился на своей подушке, но мама не могла позволить кому бы то ни было сбить себя с намеченной цели.
— Умоляю, Носферату, милый, убери у меня из ванной свой подарок, — молитвенно произнесла она. Как я и предполагал, рыбная тема настолько всколыхнула матушкин внутренний мир, что в ее серебристо-голубых глазах в тот момент разбегались концентрические круги сильного волнения.
Я прекрасно понимал, о чем
— Я не могу больше видеть этот ужасный грианский унитаз. Я не привыкла к тому, что сантехника совмещена с аквариумом. — Мама врезалась краем вилки в котлету.
Следует заметить, что восхитительное произведение унитазного искусства, которое я заказал на Гриане для моей родительницы, было не самым экстравагантным из того, на что способны помешанные на аквариумах грианцы, в особенности — чиггийские мастера. В посудине вполне классической для Земли формы среди десятка крупных синих водорослей плавало светлоглазое чудовище с желто-зелеными, как перья волнистого попугайчика, плавниками и кургузым хвостом цвета бирюзы.
— Но, мамочка, это же не только экзотика, это эстетика. Ты сидишь, думаешь о вечном, а под тобой плавают рыбы… — елейно произнес я, поскольку обожаю поддразнивать мою маман. В конце концов, все равно все делалось исключительно так, как повелевала королева-мать. Должна же у мужчин нашего семейства быть хоть какая-то отдушина в жизни.
И этой нечастой, но сладостной данью родственной мести являлись мои подначки и ловушки, в которые Саломея Ясоновна Шатова неизменно попадалась. Вот и сейчас она свела брови к переносице, метнула в меня острый орлиный взгляд и повелительно взмахнула вилкой:
— Вот именно, подо мной, только не рыбы, а рыба. Меня преследует ощущение, что она заглядывает непосредственно мне в кишечник, да и ей, знаешь ли, наверняка не нравится, когда кто-то садится голой задницей ей на голову, да еще и в туалет ходит. Надеюсь, это животное хотя бы не разумно?
— Да ладно, мам, — примирительно заметил я. — У рыбки такая же работа, как и у всех остальных. Мне вот, например, Михалыч точно так же ежедневно садится задницей на голову, а то, что ты выкладываешь перед своей рыбкой, по сравнению с тем, что делает при этом он, яблочное повидло. Вот и дядя Катя скажет. У них в деканате тоже одна такая задница сидит…
— Оставь, Ферро. — Дядя Катя, по паспорту Катон Ясонович Шатов, профессор кафедры межпланетных языков Оксфордского университета, не переносил подобных разговоров. Он был самым интеллигентным из нашей семейки и старался пресекать за едой рассуждения на туалетную тему. К тому же замдекана факультета Георгий Соломонович Ергаев был его больной темой и больным местом, вместе взятыми.
— Задница, она для того и создана, чтобы сидеть. Вот он и сидит… в деканате, а я стою за кафедрой, где и есть мое законное место, — возмутился он. — И перестаньте называть меня Катей. Это хоть и царственное, но все-таки женское имя — не единственное производное от имени Катон.
Дядя Катя, по секрету говоря, и в Оксфорд устроился
— Ты меня, конечно, извини, Кать, но уменьшительно-ласкательных русскоязычных имен, производных от Катона, только Катя и Тоня, но Тоня — более простонародное… на мой взгляд. — Дядя Брутя уже прикончил свой английский завтрак из вареного яйца, овсянки и кофе и теперь с наслаждением, медленно и вкусно затягиваясь, курил трубку. До шарообразного состояния сытый Экзи снова переместился под стол и теперь у ног хозяина репетировал сиротливый вид.
Дядя Катя надулся, как вынутая из аквариума рыба-еж, и попросил в таком случае вообще не уменьшать и не ласкать его имени, а то его уже и так уменьшают и ласкают кому не лень.
Завтрак угрожал превратиться в побоище, когда дядя Брутя, единственный Шатов, пошедший по дипломатической линии, разрядил обстановку фразой, с которой и началась вся эта история:
— Ферро, ты сегодня очень занят?
— Нет, — обрадованно ответил я, надеясь, что у дяди есть для меня неотложное дело и можно будет покинуть столовую и заняться наконец чем-то интересным.
— Тогда у меня к тебе большая просьба. Ты не мог бы сейчас отправиться со мной в камеру хранения космопорта? — Дядя Брутя, скосив глаза к переносице, с нежностью посмотрел на свою трубку и нехотя извлек ее из-под усов. — Выходим через одиннадцать минут. Готов?
— Как всегда, господин дипломат, только честно пообещайте мне сенсацию…
— Мало того, — с достоинством ответил мой дядюшка, — я не только пообещаю тебе сенсацию, но и возьму с тебя честное слово хранить все в тайне.
Я изобразил на лице досадливое недовольство, но с внутренней радостью взбежал наверх одеваться.
В любимом городе буйствовало лето. Влажный душный ветерок едва сочился в форточку, поэтому я решил не франтиться и остановился на костюме потертого рубахи-парня: льняной бежевой паре, белой батистовой рубашке, кремовом шейном платке и соломенной шляпе дачного вида.
Дядя, узрев меня, только едва заметно поднял брови, и усы его чуть сдвинулись в сторону. По всей видимости, под ними на какое-то мгновение промелькнула улыбка. Экзи вскочил и завертелся, готовый к прогулке. Я хотел было попросить дядю оставить поганца дома, но смягчился. Экзи прочел это по моим глазам и благодарно топнул обеими передними лапами мне по брюкам. На его счастье, лапы были чистые.
Мы вышли на улицу, и как только завернули за угол, я решил брать быка за рога и не ждать, пока мой дипломатический дядюшка расскажет все сам.
— Куда идем?
— В космопорт. — Некоторое время покоившаяся в нагрудном кармане летнего пальто недокуренная утренняя трубка вернулась на прежнее место где-то в зарослях между волевым носом и не менее волевым подбородком моего невозмутимого родственника.
— Кого встречаем?
— Саломарца, — пробормотал дядя и внимательно посмотрел на меня, наслаждаясь произведенным эффектом. И было чем наслаждаться. Моя изумленная физиономия стоила первой полосы любой еженедельной газетенки.