Носферату
Шрифт:
Мне очень хотелось подбодрить его, поэтому я кивнул.
— Естественно. Или ты полагаешь, что я упущу такую сенсацию?
— Вот только с кем оставить Экзи и… аквариум? — потерянно забормотал дядя, и я в который раз подумал, что выглядит он подозрительно разбитым.
— Не переживай, — подмигнул я как можно веселее. — Монморанси твоего я отправил с Мартой. Единственные страдания, которые ему грозят, — от переедания. А консул уже почитай четыре дня как разучился бегать, так что полежит и подождет нашего возвращения от господина Насяева. Как я понимаю, профессору о нашем пахучем друге ни слова?
Дядя Брутя грустно улыбнулся и слегка кивнул.
В очень скором времени я понял почему.
Мы уже пятнадцать минут медленно варились в своих костюмах в гостиной, а профессор все не удосуживался нас принять. Хотя я имел все основания предполагать, что не так часто к нему в гости заходят дипломаты межпланетного уровня. Светило теоретической и прикладной физики сидел в своем кабинете и неторопливо общался по телефону, и я искренне пожелал ему, чтобы его невидимым собеседником был как минимум президент, а иначе у профессора с этого дня появится еще один враг, причем работающий в известном журнале.
Я уже собирался ответить нетактичностью на нетактичность и закурить, благо уговорил дядю зайти по дороге за сигаретами, но решил перед этим, для успокоения нервов, сосчитать до двадцати. На «пятнадцати» в гостиной появился профессор.
Он вкрадчиво бросился к дядиному креслу.
— Прошу прощения, президент… — полушепотом сообщил он, делая извинительно-слащавую мину. — Насяев, Павел Александрович, очень приятно… Чему обязан? — И он, словно селедку на блюдо, осторожно выложил в воздухе перед дядей сдобную руку.
— Шатов, Брут Ясонович, а это мой племянник, Ферро. — Дядя аккуратно, словно вышеупомянутую селедку, пожал протянутую ему руку и снова убрал ладонь в карман.
— Шатов, Носферату Александрович, — с досадой представился я, предчувствуя, что сейчас будет.
Профессор подпрыгнул как ужаленный, восхищенно всплеснул руками и расплылся в земляничной улыбке.
— Надо же, мы с вами почти тезки, Александровичи. — Он захихикал и, как муха, потер ладошки.
У меня в голове мелькнула радостная мысль: «Неужели…» — но я не успел даже додумать ее, когда профессор продолжил:
— А имя у вас редкое, можно сказать, уникальное. Если, конечно, это не псевдоним. Вы, случаем, не писатель?
— Я журналист, — нехотя ответил я. И это был первый раз в моей жизни, когда говорить правду оказалось труднее, чем соврать. Ужасно не хотелось делать Насяеву подарок, но он уже пребывал в глубоком восторге.
— Ну надо же, очень, очень приятно… — залопотал он, аж приседая от подобострастия, словно я скульптор, которому он только что заказал свой надгробный мемориал. Видимо, решил я, он уже втайне надеется, что я обязательно найду способ, как его обессмертить и приобщить к дивному миру героев литературы.
Профессор снова переключился на дядю, а я воспользовался шансом, чтобы рассмотреть Насяева, ведь это был тот редкий случай, когда человек не понравился мне еще до знакомства.
Такие, как профессор Насяев, образуют особый тип людей, а точнее мужчин, кого женщины в возрасте называют «милым молодым человеком», даже когда ему уже под шестьдесят. И в каком бы обществе он ни вращался, в нем безошибочно определяется врожденный дар ливрейного лакея.
Видимо, профессор определил нас в разряд нужных людей, потому что льнул, как улитка к землянике.
У Пал Саныча Насяева был круглый сократовский лоб, плавно продолжаемый такой же круглой
— Чем могу служить? — поинтересовался профессор, правой рукой дергая колокольчик над диванчиком, на котором мы сидели, а левой извлекая из воздуха пепельницу и нежно подталкивая ее дяде. На полпути пепельница элегантно изменила направление и осторожно остановилась напротив меня. Я благодарно воспользовался молчаливым разрешением и закурил. На звонок колокольчика появилась очень некрасивая девушка, что впустила нас в дом тридцать пять минут назад. Из ее примечательной внешности я сделал вывод: профессор женат, и прислугу подбирает его дражайшая половина. Судя по тому, что девушка была не просто, а даже удивительно, поразительно, потрясающе некрасива, оставалось предположить, что профессор всю свою полную служению науке жизнь был очень «не прочь» насчет женского пола. Да и теперь, по мнению супруги, еще на многое годился, хотя, на мой взгляд, это был скорее супружеский комплимент, чем реальные опасения.
А профессор оказался не так прост. Одним жестом предложения пепельницы умудрился убить сразу двух зайцев — продемонстрировал максимум уважения дяде и, не говоря ни слова, разрешил мне закурить.
Но ваш покорный слуга Носферату Шатов — не какой-нибудь доверчивый доктор Ватсон. Меня трудно расположить к себе простейшими фокусами, на которые способен любой наблюдательный человек. Движение пепельницы к дяде было жестом чисто политическим, человек с такими усами, как у моего дядюшки, не может курить сигарет, а для курения трубки пепельница не обязательна, а вот моя рука, нервно перекатывающая в кармане зажигалку, отчетливо намекала на огромное желание сделать пару затяжек.
Насяев благосклонно посмотрел на мою сигарету и снова повернулся к дяде.
— Вы ведь хотели поговорить о саломарской экспедиции?
Дядя отрешенно кивнул, но глаз на профессора так и не поднял. Нужно было срочно спасать положение, и я взял кормило беседы в свои натруженные журналистские руки.
— Да, о вашей поездке на Саломару. Пал Саныч, будьте так добры, расскажите нам немного о саломарцах. В какой среде они живут, чем питаются? Какова организация их жизни? И все в таком роде…
— Конечно! — снова всплеснул руками Насяев. — Удиви-и-ительная планета, — протянул он, причмокивая, и глаза его стали мечтательно-влажными. — Суши совсем чуть-чуть. Зато этот кусочек суши и подводный мир так отстроены, что любо-дорого. Они не так далеко ушли в науке, как мы. У нас, знаете ли, многовековой опыт и научные кадры, а у них… У них нет даже внепланетного транспорта. Они даже на орбиту не могут выйти. Так, копаются в своей планетке, добывают что-то. Но в основном — посредственные в плане науки существа. Одни имперские амбиции… Однако они умны, чрезвычайно умны и изобретательны. Рук у них, конечно, хоть отбавляй, но, представляете себе, в их жизни не нашлось места живописи. В основном скульптура. Довольно непривычная на первый взгляд. У них даже письмо на основе скульптуры, что-то вроде мини-барельефов на морских раковинах. Как я его называю, «камешковое письмо». Хотя… все это выглядит довольно первобытно. Но какие у них женщины. То есть особи, занимающиеся деторождением…