Ноша
Шрифт:
«И виноват во всём, само собой, Путин? А не их М.?» «Всё это ужасно! В сердце Берлина! Как они допустили такое?!» «Теперь они понимают, почему мы давим этих в Алеппо?» Какой ужас. Оказывается, тот пакистанец, которого вчера задержали, «не тот», а настоящий террорист укрылся в Тиргартене…
Меркель, по своему обыкновению, молчит, приехала на богослужение в церковь Памяти и потом, наверное, сделает заявление.
«Не того» пакистанца поймали в двух километрах от ярмарки, но не спецслужбы, а добровольцы гнались за ним. Пока нас уверяли,
Аксель
– Если бы между ярмаркой и дорогой поставили бетонные тумбы, а не эти хлипкие заграждения, грузовик бы не…
Если бы, если бы!
Я поехал туда. Я хотел быть со всеми.
Я повторял про себя как молитву:
«Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе, каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если волной снесёт в море береговой утёс, меньше станет Европа, и так же, если смоет край мыса или разрушит замок твой или друга твоего; смерть каждого человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по Тебе» [28] .
28
Эпиграф к роману Э. Хемингуэя «По ком звонит колокол» (буквальный перевод: По ком бьёт набат), вышедший в 1940 году. Название восходит к проповеди английского поэта и священника XVII века Джона Донна, отрывок из неё и стал эпиграфом к роману.
Людмила
– Люся?
– Да?
– Почему ты так долго молчишь?
– Размышляю, как мне тебя на улицу выковырять.
– Никак.
– В кафе посидим, пирожное съедим.
– Не хочу.
– На Рождественскую ярмарку заглянем, на карусели покатаешься.
– Не хочу.
Правильно, мы теперь туда ни ногой, в отличие от мужественных берлинцев, решивших не поддаваться страху. Город не затих, не опустел, на улицах, кажется, ещё больше народа.
– Так и быть, на детскую площадку пойдём.
– Не хочу.
– А чего же ты, дорогой мой друг, хочешь?
– С тобой дома играть.
– А если мы поиграем на большой-большой детской площадке и Машу позовём?
– Хорошо. Только я сам позвоню.
Я передала ему трубку.
Мы встретились с Машей и Настей на перекрёстке «Кайзерайхе», у «Дуба кайзера», который был когда-то посажен в его честь.
И там же увидели Галину и Петера, остановились поговорить. Петер не одобрял Настину поездку в Турцию, как это всё-таки опасно. И посла нашего позавчера убили.
Настя возразила:
– А на ярмарку пойти в Берлине, – спросила Настя, – неопасно?
Петер не нашёл, что ответить.
Я начала про меры безопасности – рамы, тумбы, Петер сказал:
– Нет денег.
– Мы видим, – продолжала я, – это вторая Ницца, а министр внутренних дел лепит про аварию, что пока ничего неясно, панику
– Да, это правильно, – сказал Петер, – не надо паниковать.
Он отошёл купить газету, а Галина выдала:
– То-то их население не знало, что творится в концлагерях, не хотели население беспокоить!
Я невольно на детей посмотрела, не хотелось нашим почемучкам после всё разъяснять. Но они были заняты своей мирной беседой.
Митя лепил про то, что он зарабатывает деньги в интернете. (Практичный товарищ. По следам папы пойдёт, Антон – компьютерщик). Маша делилась своими достижениями:
– А я хожу в танцевальную школу. У меня-то был экзамен. У меня есть медаль.
Митя был восхищён:
– Давай поженимся.
Маша зарделась:
– Давай.
Мы свадьбу сыграли. В песочнице. Митя включил музыку в моём телефоне, пригласил Машу и повёл её, как взрослый, в танце. Мы их поздравляли.
Они забрались в домик, где будут вместе жить, стали устраиваться.
Настя показала мне в телефоне свою новую карикатуру. Меркель, в костюме крестоносца, неслась на коне к пропасти. Внизу стоял, задумавшись, Путин, рядом со спящим медведем, которого, как советовал Бисмарк, лучше не будить.
Дети узнали и Путина, и Меркель, очень, ха-ха, получилось похоже.
Я очень смеялась… сквозь слёзы.
Настя… ну как это у неё получается? Как бы ни было тяжело, какая-то часть её всё равно остаётся радостной, а когда чувства в карикатуру выплёскиваются, возвращается оптимизм, пусть и беспочвенный, но как сказал Бернард Шоу:
У оптимистов сбываются мечты,
У пессимистов – кошмары.
Аксель
Я пошёл к сестре. Её подруга Бербель не пострадала на ярмарке, у неё лоток в торговом ряду, она продаёт свои авторские украшения из войлока, у неё тяжёлый характер и на всё своя точка зрения. Полиция ни к чёрту не годится, правительство боится, что поднимется новая волна против мигрантов, а Меркель наивная.
– Наивная?! – вскинулась сестра, она её ни на дух не выносит. – Расчётливая и… – она сбавила обороты. – Тогда понимаю, почему мы за свою Маму цепляемся. Доверчивые! Поверили в её женские качества.
– Да, нельзя сбрасывать со счетов влияние личности на ход истории. Нами правят не партии, не кланы, а какие-то личности.
– В том-то и дело, что какие-то. Если бы Личности правили, не дожили бы мы до такого.
Я их слова не воспринимал. Не представлял, что чувствует человек, избежавший смерти. Я глубоко уважал Бербель за силу характера, не знаю, что было бы со мной, окажись я на её месте. Грузовик-фура с полуприцепом въезжает на Брайтшайдплатц, пробивает торговый ряд, давит людей. Паника, кровь, покалеченные, умирающие, мёртвые.