Нова Свинг
Шрифт:
– Но мне-то ты зачем звонишь? – сказала она. И – не дав Вику ответить: – Ну, ты просто хочешь извиниться. Тебе завтра в Зону. Ты решил проверить, не передумала ли я насчет дневника.
– Эдит…
– Но кто это там с тобой, Вик? Во-от. Ты не ответишь.
На сей раз уже Вик отключился.
– Значит, не видать тебе дневника, парниша, – прошептала Эдит. Выждала немного, собираясь с мыслями и давая Вику шанс переубедить ее. Ветер подул с моря, понес дождевые струи в сторону корпоративного порта. Отбыл небольшой корабль, вознесся на белом пламенном стержне, подобном разлому в структуре вещей. Мир перестал вертеться. Убедившись, что Вик больше не перезвонит, Эдит открыла новую линию и сказала
– Свяжите меня с Полицией Зоны.
Наверху Эмиль Бонавентура восседал на подушках, словно мумия: кожа кажется желтой от фонарного света, падающего через окно, ребра подчеркнуты тенями. Умные татуировки разрядились, дыхание едва слышно. Эдит видела пульс на шее. И почти видела, как бродит жизнь в его теле, мысль в голове, почти различала сны, навеки ему теперь недоступные: мелкая вода на потрескавшихся черно-белых плитках среди ничейных предметов обихода – книг, пластинок, журналов… пустые туннели воняют химикатами… черный пес бесцельно носится вокруг Эмиля, спящего на грязном болотистом берегу, ни внутри ни снаружи того, что можно назвать миром, а в доме неподалеку женский голос тянет какую-то пронзительно жалобную песнь.
– Эмиль, – прошептала она. Это значило: «Я здесь. Все в порядке. Не бросай меня».
Спустя миг он открыл глаза и улыбнулся.
– Где Вик? – прошелестел он.
– Вик к нам больше не придет, – ответила Эдит.
Позднее той же ночью ветер унялся. Дождь перешел в морось и затем перестал совсем; вместо него на Корниш явился туман, заглушая веселый гомон из кафе «Прибой». Человек, похожий на стареющего Альберта Эйнштейна, сидел на холодном валуне у моря, глядя, как могло показаться, на рикш, что прибывали на изогнутую устричной ракушкой парковку и отбывали, или перебрасываясь парой слов с Монами, что сновали кругом в лаймово-зеленых юбках-трубах и оранжевых болеро-топиках из поддельной шерсти. Они флиртовали с ним, а Эшманн в знак благодарности часто показывал картинки с девушкой, которую Моны принимали за его внучку. В двадцати-тридцати ярдах, к общему удовольствию, видимость обрывалась; кафе и парковка были залиты приятным сиянием стаек рекламы. Все неподдельно наслаждались жизнью, когда на парковку вкатился розовый «кадиллак-родстер» 1952 года выпуска; благословенный или проклятый, в зависимости от мнения смотрящих, великолепием заниженных колесных надкрылков и изящных задних фар, чуть траченный позднейшей примесной эстетикой, гигантский автомобиль бесцеремонно проложил себе путь через сонмище рикш, а из отделанного безупречной белой кожей салона донеслись звуки WDIA, «Радио Ретро», Звездной Станции, перемежаясь истеричными выкриками комментатора прямого эфира из «Pr^eter Cur».
– Впечатляет, – похвалил ассистентку Лэнс Эшманн. – Если ты не против, я сниму дождевик, а то совсем промок, и положу его вон там сзади.
– Вы с этими Монами, как мне показалось, отлично знакомы, – ответила ассистентка.
– О, благотворительность. Порули немного, а потом меня пустишь.
Он пристегнулся.
– Езжай куда хочешь, мы просто время убиваем. Кстати, ты что, вернулась в спортивную полицию? Если нет, какой тогда смысл слушать эту бессмысленную музычку для бойцовых петухов?
Он потянулся к приборной доске и выключил радио.
– Потом как следует позавтракаем; может, в «Pellici» поедем, я же знаю, тебе там понравилось. А затем я тебе позволю сделать то, о чем ты мечтала: арестовать Вика Серотонина.
Он хмыкнул.
– Ох уж этот Вик! – протянул он. – Предан трижды за одну ночь. Ей-богу, смех берет.
Они поехали вдоль берега. Сперва, поглядывая в водительское зеркальце, ассистентка видела лишь перламутровое отражение фар, размытое туманом
– Ты слишком быстро рулишь, – посетовал он. – Как можно наслаждаться поездкой в таких условиях?
Еще пятнадцать миль – и видимость стала идеальной. Вскоре после этого ассистентка выехала на возвышенность и остановила машину, глядя на море.
– Давненько я тут не бывал, – признался Эшманн.
В салон «кадиллака» ворвался холод, но опустить крышу сыщик ассистентке не позволил. Приподнялся, упер ладони в верхний край лобового стекла и стал глядеть, как широкие океанские волны разбиваются о берег залива. Еще дальше синим призрачным огоньком крутилась одинокая реклама какой-то рикши; в остальном же пейзаж был угольно-черен, лишь небо и море налиты разными оттенками серого.
– Это место было под наблюдением? – произнес детектив наконец. – Я удивлен. К расследованию оно касательства не имеет.
– Вы дотошны, это всем известно, – ответила ассистентка. – Вы побывали здесь в день, когда нашли ее тело, и отметили это в журнале.
– Днем тут красивее.
Привстав, он неподвижно смотрел на море.
Вызванные соседями люди в форме нашли тело его жены в шесть часов теплого летнего вечера распростертым среди поломанной мебели, коробок с одеждой, груд местных новостных рассылок, журналов мод и старых пластинок, разделивших пол бунгало на узкие ущелья высотой по пояс; в это время густой желтый свет сочился в них через щели в неплотно прикрытых деревянных жалюзи, точно крем между слоями наполеона.
– Они тут же вызвали меня, – говорил Эшманн. – Там было жарко.
От желтоватых страниц удушающе пахло солью и пылью.
– Запах лез в нос и рот.
Тело лежало в странной позе, выгнутое клином, – одна кисть загнута под спину, другая покоится на каком-то номере «Харперс и Куин», левая рука сжимает пустой стакан; дешевое, выцветшее от солнца платье-распечатка смялось и задралось, обнажая желтое бедро; но, как отметили люди в форме, ни одна из груд ретромакулатуры при падении не пострадала. Не было и следов борьбы. Казалось, что убийца двигался в доме так же скованно, как и любой другой посетитель. Под мышкой у женщины были вытатуированы строчки: «Ниспошли мне сердце неоновое, с любовью его пошли, найди меня внутри».
Когда труп перевернули, оказалось, что в другой руке письмо, которое Эшманн ей написал еще в пору их молодости. Следователь, несколькими годами моложе Эшманна, неохотно подозвал того, и Эшманн постоял мгновение, разглядывая письмо, но казалось, что голубоватая бумага, которой он тогда воспользовался, заинтересовала сыщика больше, чем сами строки послания; потом отошел и озадаченно остановился в центре лабиринта. Люди в форме говорили друг с другом тихо и взглядов Эшманна избегали. Он это все понимал, но могло показаться, что подобное зрелище видит впервые, хотя, выглянув между жалюзи, узрел бы Кармоди, Манитаун, мол в гавани и весь остальной город, начерченный резкими четкими линиями татуировки в подмышке залива на фиолетовом свету.
– Что я мог сделать? – спросил он теперь ассистентку.
– Они правильно поступили, что не дали вам взяться за это дело.
– Правильно ли? – Он пожал плечами, словно на таком удалении в прошлое это уже не было важно. – Я им говорил: «Вы уж потрудитесь как следует». Я сказал: «Потом доложите мне в подробностях». Потом меня кто-то оттуда увез, кто-то сияющий и амбициозный, как ты, и тоже полиглот. Я попал под подозрение, хотя никогда не работал в Кармоди и татуировок не умел наносить.