Новое море

Жданов Николай Гаврилович

Тут все было тщательно прибрано. Узкая, кровать покрыта белым, как только что выпавший снег, покрывалом. На тумбочке с кружевной салфеткой в синей граненой вазе стояли свежие цветы. В углу — крошечный столик с аккуратной стопкой книг. Над ним на стене — большой лист белой бумаги с надписью, как на плакате:

ГОВОРИ ПРАВИЛЬНО!

— Это тети Настина комната, — сказал Сева. — Вот тут ты будешь жить, правда?

Пташка с удивлением рассматривал комнату. Все вещи были ему еще незнакомы. Только маленькая рамка

из речных ракушек была ему давно и хорошо известна. Он взял ее со стола и увидел на вложенной в рамку фотографии тетю Власьевну в белом платке и стриженого мальчика в длинных штанах с большой бляхой на ремне. Этот мальчик был он сам — Пташка.

— Смотри-ка, чего тут написано! — воскликнул Сева, указывая на большой лист.

Пташка увидел под надписью «Говори правильно!» длинным столбиком написанные слова:

Килом'eтр, а не кил'oметр.

Сл'yчай, а не случ'aй.

Ср'eдства, а не средств'a.

Нав'eрх, а не н'aверх.

Звон'uт, а не зв'oнит… —

прочел он.

Столбик был довольно длинный. Внизу синим карандашом и совсем другим почерком было написано:

инжен'eры, а не инженер'a.

— Это для чего тут? — спросил Сева.

— Это она за чистоту языка борется, — сказал Пташка.

А Вовка, должно быть, не понял, в чем дело.

— Языка? — удивился он. — А я его никогда не мою. Я, когда умываюсь, только руки мою да лицо. А язык у меня и так чистый. Вот посмотри!

И он высунул, как только мог сильнее, свой язык.

Язык у него был действительно чистым, розовым и влажным.

С крыльца послышались шаги.

— Мама идет, — сказал Сева.

Все разом побежали на террасу.

— К нам мальчик приехал! — закричал Вова.

Молодая румяная женщина, с такими же, как у Севы, темными глазами, поставила на стул корзинку, из которой торчали зеленые султаны укропа, и, схватив Вову подмышки, приподняла его, поцеловала и опять поставила на пол.

— Вот и хорошо! — сказала она, глядя на Пташку. — Только что же гость у вас в кепке ходит? Вы бы ему раздеться предложили, умыться с дороги. Сейчас кушать будем, только молоко вскипятим. Сева, поди растопи плиту… Господи! — воскликнула она, опять наклоняясь к Вове. — Лифчик-то на левую сторону надели!

Немного погодя Пташка, умывшись и чувствуя себя свежим и чистым, сидел вместе со всеми за столом.

Глафира Алексеевна (так звали Севину маму) расспросила Пташку, как он доехал, и дала всем по полной тарелке ячневой каши с молоком.

— Ешьте, — сказала она, — да отцу надо снести покушать.

— Мы вместе пойдем, — сказал Сева. — Пойдешь? — обратился он к Пташке.

КАК ДЕЛАЮТСЯ МОРЯ

И вот они идут по широкому степному склону к реке.

— Мой папа

знаешь кто? — с гордостью спрашивает Сева.

— Кто?

— Спорим, не угадаешь! Он дамбы водой намывает.

— Дамбы?

— Ну да, дамбы. Неужели не знаешь? Это вроде морских берегов. Ведь когда море делают, сначала же надо сделать ему берега!

— Здесь тоже море будет?

— Ну да! Вот где мы идем, тут оно и будет. По морскому дну идем! — преспокойно сказал Сева. — Здесь тебе скоро с головкой будет. Рыбы тут станут жить. Вот в этой яме, может быть, сом поселится со своими сомятами.

— Врешь ты все!

— Ничего не вру! Мой папка уже берега намывает водой.

— Водой? — опять удивляется Пташка.

— Ну да, я же тебе говорил. Вода эта вместе с землей идет пульпой называется. Вон, видишь, трубы тянутся? Это от папиного землесоса. Он по этим трубам знаешь сколько земли нагнал! Он потому и землесос, что землю сосет.

Действительно, там, где впереди них за приподнятым берегом угадывалась река, Пташка увидел широкие трубы, уложенные по длинным деревянным мосткам.

Когда они приблизились к берегу, оказалось, что это не просто берег, а насыпь, большая песчаная гряда, простирающаяся до самого строительного поселка. На пологом склоне за насыпью какие-то машины расчищали землю широкими лопатами, толкая ее перед собой.

— Это что там? — спросил Пташка.

— Бульдозеры площадку выравнивают, — небрежно сказал Сева, всем тоном показывая, что и это для него вовсе не диковинка.

На воде, близ дамбы, возвышалось судно, похожее на большой буксир. Широкие трубы тянулись прямо к нему. Гул, похожий на шум водопада, доносился оттуда.

— Вот он, папин землесос, — сказал Сева. — Моего папу — Стафеева — здесь все знают!

На воде лежали пузатые понтоны, похожие на железнодорожные цистерны. По двум доскам, проложенным с берега, мальчики перебрались на понтоны и подошли к землесосу. Рабочие-лебедчики не обратили на них никакого внимания — должно быть, давно знали Севу.

По крутому железному трапу ребята поднялись к высокой крашеной надстройке. Над дверью была надпись: «багермейстерская».

Сева с ходу толкнул дверь, и Пташка вслед за ним очутился в рубке. Здесь перед высоким верстаком, утыканным какими-то кнопками, стоял, жмурясь от солнца, рослый, молодой еще мужчина в полосатой морской тельняшке. Ветер, врываясь в открытое окно, шевелил его густые вьющиеся волосы. Это и был, конечно, Севин папа — Стафеев.

— Обожди, сынка! — сказал он не оборачиваясь. — Сейчас я кончу: еще десять минут.

Сева сделал рукой предупреждающий знак, оба мальчика застыли у стены.

Приподнявшись на цыпочках, Пташка с любопытством смотрел в окно. Он видел, что концом нижней палубы, заставленной лебедками, землесос почти упирается в берег. Вода ревела и пенилась перед ним, как за кормой большого корабля. Должно быть, эта вода и размывала постепенно берег, а затем вместе с землей втягивалась, как бы всасывалась, в широкую трубу, протянувшуюся через всю палубу.