Новый мир. № 6, 2002

Журнал Новый Мир

Любая частичная модернизация орфографии насаждает противоречия и анахронизмы (а если полностью модернизировать орфографию, разрушится стих). Так, пушкинское притяжательное местоимение женского рода повсюду заменяется на ее, и только в рифме сохраняется ея: На крик испуганный ея / Ребят дворовая семья / Сбежалась шумно (7, XVI); ср.: С любовью лечь к ее ногам (1, XXXIII). То же с личными местоимениями женского рода во множественном числе. В рифмах принято печатать оне, а внутри строки — они: <…> И на могиле при луне, / Обнявшись, плакали оне (7, VII); ср.: <…> Они не стоят ни страстей, / Ни песен, ими вдохновенных <…> (1, XXXIV) [83] . В итоге пушкинская речь лишается регулярной грамматической формы, ея или оне на концах строк без подготовки воспринимаются как насилие над языком в угоду рифме, а заодно пропадают внутренние созвучия вроде: <…> Дв ножки!… Грустный, Модернизация всего одной орфограммы способна исказить и грамматику, и семантику, и поэтику подлинника [84] .

Например, в именительном и винительном падеже прилагательные мужского рода в пушкинское время имели безударные окончания — ый или — ой. До некоторой степени они были взаимозаменимы: Пушкин мог написать ужасн ый день и ужасн ой часъ [85] . Но это не значит, что поэту всегда было безразлично, какое из окончаний выбрать. Если обратиться к «Евгению Онегину», то внутри строки мы, как правило, встречаем окончание — ый: добр ый прiятель (1, II), учен ый мал ый (1, V), бобров ый воротникъ (1, XVI), и только в рифме — ради ее графической точности — появляется вариант — ой: страсти нжн ой: вкъ мятежн ой (1, VIII), генiй величав ой: славой (1, XVIII), на сцен скучн ой: зритель равнодушн ой (1, XIX). Особенно показательны в этом отношении строки с двумя однородными прилагательными мужского рода, из которых одно рифмует со словом женского рода на — ой: Тутъ остовъ чопорн ый и горд ой (5, XVI; рифма: мордой); Отшельникъ праздн ый и уныл ой (7, V; рифма: мечтательницы милой); <…> Высокопарн ый <, > но голодн ой, / Для виду прейскурантъ виситъ <…> (7, XXXIV; рифма: въ изб холодной) — и т. п.

83

Пушкин А. Евгений Онегин… Изд. 3-е, стр. 21 (во всех изданиях по новой орфографии — они).

84

Подробнее см.: Шапир М. И. Universum versus…, стр. 224–240. В этом и следующем абзацах «Евгений Онегин» цитируется по изданию 1837 года.

85

См.: Пушкин А. С. Тень Баркова…, стр. 68.

Осовременивание орфографии понижает точность рифмы: в одной лишь 1-й главе «Онегина» количество созвучий с несовпадением заударных гласных увеличивается в 6 раз. Поборники модернизации возражают, что произносились эти гласные одинаково, а «стремление к глазной рифме» Пушкину «было чуждо»: он, мол, обращал внимание не на буквы, а на звуки [86] . Но коли так, почему же поэт рифмовал по совту няни: въ бан и (5, X), слова: млад ова (7, LV), столицы: лиц ы (8, XXIV), хотя в середине строки, как мог, соблюдал орфографическую норму: Мелькаютъ лиц а передъ нимъ (8, VII)? Чем, кроме графической точности рифмы, можно объяснить такие дублеты: вперв ыя: прелести степныя (8, VI), но вперв ые: покои запертые (8, XXXIX); въ прежни лт ы: лорнеты (7, L), но въ наши лт а: поэта (2, XX)?

86

Винокур Г. Орфография и язык Пушкина в академическом издании его сочинений. (Ответ В. И. Чернышеву). — В кн.: «Пушкин. Временник Пушкинской комиссии». [Вып.] 6. М.; Л., 1941, стр. 478.

Модернизация окончаний порождает также проблемы другого рода. В «Онегине» под редакцией Томашевского Фонвизин — Сатиры смел ый властелин (1, XVIII), хотя во всех прижизненных изданиях напечатано: Сатиры смл ой властелинъ. Почти наверняка поэт говорил не о «смелом властелине», а о «смелой сатире»: чуть выше я писал, что, за редчайшими исключениями, прилагательные мужского рода в середине строки имеют окончание — ый. Согласно проведенным мною подсчетам, вероятность того, что в изданиях 1820 — 1830-х годов Фонвизин назван «смелым властелином сатиры», — меньше одного процента.

Есть еще место, смысл которого был изменен при модернизации этой орфограммы: <…> Или над Летой усыпленный, / Поэт, бесчувствием блаженный, / Уж не смущается ничем <…> (7, XI). Редакторы решили, что выделенный эпитет относится к слову поэт. Но тихой, спокойной, сонной Пушкину воображалась река забвения, как в стихотворении «Прозерпина» (1824): <…> Элизей и томной Леты / Усыпленные брега. Решающий довод о том, что в «Онегине» «усыпленной» названа Лета, нам предоставляет рифма:

<…> Или надъ Летой усыпленной Поэтъ, безчувствiемъ блаженной, Ужъ не смущается ничмъ <…> [87]

Прилагательное мужского рода в рифме оканчивается на — ой (блаженн ой поэтъ), и это верный признак того, что оно рифмуется с формой женского рода: «надъ усыпленн ой Летой» (иначе оба рифмующих слова имели бы окончание — ый).

В академическом «Онегине» допущено множество ошибок и опечаток (некоторые из них явились предметом этой статьи). Симптоматично, что ни единая погрешность, вкравшаяся в основной текст романа, не исправлена в дополнительном томе юбилейного собрания сочинений. Зато в разделе «Дополнения и исправления» к уже имеющимся искажениям онегинского текста добавлено

еще одно — по иронии судьбы, тоже вызванное модернизацией окончаний — ой / — ый. В XXIX строфе 8-й главы при жизни поэта печаталось: Печаленъ страсти мертв ой слдъ [88] . Такое же окончание у слова мертв ой — в 6-м томе большого академического Пушкина. В справочном томе, однако, утверждается, что «в стихе 11 строфы XXIX опечатка. Следует:

87

Пушкин А. Евгений Онегин… Изд. 3-е, cтр. 209.

88

Пушкин А. Евгений Онегин… СПб., 1832, гл. VIII, стр. 27; Пушкин А. Евгений Онегин… СПб., 1833, стр. 246; Пушкин А. Евгений Онегин… Изд. 3-е, cтр. 262.

Печален страсти мертв ый след» [89] .

Можно предположить, что Томашевский и его единомышленники, исправляя — ой на — ый, исходили из того, что у Пушкина в другом произведении есть выражение мертв ый слдъ, написанное его рукой («Что в имени тебе моем…», 1830):

Оно на памятномъ листк Оставитъ мертвый слдъ, подобной Узору надписи надгробной На непонятномъ язык [90] .

89

Пушкин. Полн. собр. соч. Справочный том. [М.; Л.], 1959, стр. 48.

90

ИРЛИ РАН, Рукописный отдел, ф. 244, № 913, л. 1.

Смысл этого образа прозрачен: звучащее имя живет и умирает, а будучи записанным, оставляет лишь мертвый след. Между тем в «Евгении Онегине» все по-иному: автор имеет в виду не мертвый след, а мертвую страсть — «бесплодную», «безжизненную» — и хочет сказать, что ее след (то есть «признак», «видимое проявление») вызывает у него печаль. Такое осмысление всецело согласуется с данными орфографии. Допускаю, что его правильность нельзя доказать с абсолютной точностью. Но ведь выбор между тем или другим написанием нам приходится совершать, только когда мы модернизируем классический памятник литературы. Если же мы оставим орфографию источника незыблемой, пушкинские стихи можно будет понять и так, как это делали современники поэта, и так, как спустя сто лет их поняли его редакторы.

В заключение — несколько слов о пунктуации, уважения к которой пушкинисты обнаруживают не больше, чем к другим уровням текста. Здесь царит тот же произвол: пунктуационная система Пушкина смешивается с современной, в одном тексте объединяются чтения рукописей и разных изданий, игнорируется последняя авторская воля, получают права гражданства варианты, не опирающиеся ни на один достоверный источник. Возьмем, к примеру, примечание, в окончательной редакции помещенное под номером 23: «Въ журналахъ удивлялись, какъ можно было назвать двою простую крестьянку, между тмъ какъ благородныя барышни, немного ниже, названы двчонками!» [91] В изданиях 1833 и 1837 годов (а это единственные источники данной фразы) примечание оканчивается восклицательным знаком, передразнивающим недоуменный пафос критика, но в большом и малом академическом собрании этот знак почему-то уступил место точке.

91

Пушкин А. Евгений Онегин… СПб., 1833, стр. 269; Пушкин А. Евгений Онегин… Изд. 3-е, стр. 287.

В конце 1-й главы Пушкин в шутку грозится:

<…> И скоро, скоро бури след В душе моей совсем утихнет: Тогда-то я начну писать Поэму песен в двадцать пять (1, LIX).

Пунктуационное оформление этих строк соответствует отдельному изданию 1-й главы. Но в «Онегине» 1833 и 1837 годов указание на грандиозный объем поэмы отделено от предыдущего текста запятой. Она иронически подчеркивает «масштабность» замысла, воплощать который автор никогда не собирался:

<…> Тогда-то я начну писать Поэму, псенъ въ двадцать пять [92] .

Последний фрагмент, на котором я хочу остановиться, отличается не лишенным какофоничности скоплением союзов и частиц (ли… иль… ль… иль… [93] ):

Оттого ли, Что он и вправду тронут был, Иль он, кокетствуя, шалил, Нево ль но ль, и ль из доброй воли, Но взор сей нежность изъявил <…> (5, XXXIV).

92

Пушкин А. Евгений Онегин… СПб., 1833, стр. 36–37; Пушкин А. Евгений Онегин… Изд. 3-е, стр. 39.

93

Пеньковский А. Б. Нина. Культурный миф золотого века русской литературы в лингвистическом освещении. М., 1999, стр. 266.