Ной

Лединский Николай

Анна тяжело вздохнула, уже не в первый раз проклиная свою нелепую судьбу, которая завела её, Мосю и Рафу именно сюда накануне войны. Практически прямо в лапы к немцам. Рафа хоть и явился в военкомат, как только объявили всеобщую мобилизацию, был признан непригодным к строевой службе по причине своей хромоты. Однако немцы, стремительно ворвавшиеся в Мозырь, были совсем иного мнения о пригодности хромого врача, его молодой жены и маленького ребёнка. Сначала они стали годными для гетто, а потом…

– А потом – ни-че-го, – по слогам, словно

убеждая в чём-то кого-то невидимого, вслух проговорила Анна. – А потом – ни-че-го. Вы слышите меня? – громким шёпотом обратилась женщина куда-то вверх, где, по ее представлению, пребывали все Высшие силы. – Рафа жив, и Мося жив, и я жива, и Саррочка будет жить. Будет, будет, будет…

– Ты што паўтараеш-то, дзявонька? Нябось, таксама занямогла? – мир живых вторгся лёгким потряхиванием за плечо. Оксана не обманула – вернулась, держа в руках объёмистый куль. – Ну-ка, ну-ка, давай, змяняй адзежку-то! Каб чаго, гэтага… – женщина извлекла из своего мешка потрёпанную, но ещё вполне целую юбку, шерстяную кофту, ватник, видавшие виды сапоги и сапожки, старые мальчишечьи брючки и фуфайку. – Ну-ка, ну-ка, давайце, некалі нам тут расседжвацца! А то Мітрыч, стараста наш, што пранюхае.

Оксана для надёжности оглянулась по сторонам и начала сноровисто помогать Анне и Саррочке переодеться.

– Ты будзеш цяпер хлопчык Федзька, племяш мой, калі спытаюць, – сообщила она девочке, натягивая на неё мальчишеские брюки. – Глянь-ка, ну, выліты малец! – удовлетворённо добавила спасительница, завершив переодевание водружением на голову Саррочки неизвестно откуда взявшейся широкой кепки, которая тут же сползла девочке до носа.

– Она мне велика, тётенька, – пискнула из-под козырька маленькая дама.

– Ага, – охотно подтвердила тётенька, – гэта ж добра, ніхто не распазнае цябе пад ёй. А ты, дзявонька, – обратилась она к Анне, – сяструхай маёй будзеш. І яшчэ, вось чаго. Хоць ты і не чарнявая така, усё адно, хустку-то ніжэй повяжи. Нам чужыя вочы ні да чаго.

Наспех одетая парочка вместе с Оксаной двинулась в сторону деревеньки. К счастью, дом спасительницы находился почти у самой околицы, и потому возможность натолкнуться на недобрый взгляд свелась до минимума. До минимума, но не до конца.

– Ксанк, ты каго ў хату вядзеш? – окликнула их соседка, лишь только Оксана толкнула спасительную калитку своего двора.

– Ды сяструху сваю радную сустрэла, Мікітычна. Не бачыш, ці што? – ничуть не испугавшись, но, тем не менее, нарочито громко крикнула женщина.

– Дык ты ж у лес за грыбамі з раніцы наладзілася? – не унималась соседка.

– Дык то з ранку было, – хохотнула Оксана. – Я ж іх і назбірала. Будзе чым гасцей спачываць. А ты чаго, зайздросціш нябось? Да цябе ніхто не хадзіць. Пятро-то п'е ўсё.

– Ну-ну, – пропустив последнюю задиристую реплику мимо ушей, неопределённо хмыкнула Никитична, но все-таки удалилась восвояси.

– Вось шкодная баба! – подытожила разговор Оксана. – Але не подлая, трапаць не будзе. Давайце, дзявонькі, –

подтолкнула она пришедших к входу в дом, – некалі нам тут стаяць, лясы тачыць, а то ўсё сяло паглядзець зьявіцца.

Казалось, навеки забытая память о тепле дома заволокла глаза Анны влагой. Простое человеческое жильё, хорошо протопленная печь, занавески на окнах окунули её с такой болью в воспоминания, что она не расслышала ничего из того, что далее говорила ей Оксана.

– Ёсць у мяне мястэчка адно, яшчэ з часоў грамадзянскай вайны. Дзед мой тут ад белякоў хаваўся. Мабуць і ня палац, але ні адна варожына не прачуе, – пыталась достучаться до неё хозяйка.

Заметив полную отрешённость своей гостьи, она просто подошла к комоду, этакого мебельного монстра, величественно возвышавшегося у белёной стены, и отворила нижнюю дверцу. Куча хлама, находившегося внутри, одарила всех ни с чем не сравнимым ароматом плесени.

– Нам что, туда? – испуганно поинтересовалась Анна, сильно засомневавшись в здравом уме Оксаны.

– Ага, – хитро подмигнула женщина, – глянь-ка сюды, – она одним резким движением руки выбросила все тряпки из шкафа, открыв для обозрения небольшую дверцу в его задней стенке. Оксана Фёдоровна потянула за неё, и та неожиданно легко отворилась, открыв лаз в подпол. – Вы тут у мяне, як у Хрыста за пазухай будзеце. Ні адна гадзіна не ўчуе, – довольно проговорила спасительница.

«Видно, жизнь у меня такая теперь будет, под землёй», – уныло решила Анна, спускаясь в укрытие. «Но всё ж таки жизнь, а не смерть», – шепнул ей кто-то неведомый, заставив почти умиротворённо осмотреть своё новое жилище.

Жилище, по всем понятиям, было более чем скромным. Но, как ни странно, почти уютным. Широкий тюфяк, от души набитый сеном, занимал солидную его часть. Маленький стол, табуретка и даже крохотная тумбочка ютились у противоположной стены. Дед, не жалевший живота своего в войне с собственными согражданами, умудрился даже утеплить свою хаванку: ее стены были обиты досками, теперь уже немного прогнившими, а щели между ними заткнуты соломой. Керосиновая лампа-фонарь, принесённая, по-видимому, не так давно, мирно стояла посреди стола, окончательно придавая крохотной комнатушке жилой вид.

– Зараз, зараз, дзявонькі, вы тут ляжце, а я вам коўдру прынясу. Бульба ў мяне ёсць гарачая, у топленай печы стаяла, – Оксана отчаянно суетилась, как суетится человек, одновременно и испуганный своим поступком, и в то же самое время сознающий его необходимость.

Очень скоро крохотная келья в подполе приобрела человеческий вид. На тюфяке появились подушки и одеяла, а на столе чугунок с горячей картошкой. Хотя, к удивлению хозяйки, к еде её новые жилички не выказывали никакого энтузиазма. Девочка клубочком свернулась под тёплым одеялом, а женщина неподвижно сидела рядом, безвольно опустив руки. Слёзы лились у неё по щекам, а губы, словно существуя сами по себе, что-то беззвучно шептали, словно кого-то звали.