Нулевое досье
Шрифт:
Водитель нажал кнопку и разблокировал пассажирскую дверь.
– Спасибо, – сказал Милгрим.
Водитель не ответил.
Перед ними было черное такси – пришлось подождать еще минуту, пока оно проедет.
Когда Милгрим толкнул тяжелую дверцу, она распахнулась с пугающей скоростью и, наверное, по инерции сорвалась бы с петель, не останови ее две крепкие нейлоновые стропки. Милгрим спрыгнул на асфальт, на миг уперся взглядом в красный огнетушитель под пассажирским сиденьем и, держа сумку и тубус, попытался захлопнуть дверцу плечом. «Ух», – сказал он, поставил сумку на тротуар, зажал тубус под мышкой
Рауш нагнулся поднять сумку.
– Баночка у него. – Милгрим кивнул на пикап.
Рауш брезгливо поморщился:
– Да. Он отвезет в лабораторию.
Милгрим кивнул и принялся разглядывать толпу пешеходов в Сохо – она всегда его занимала.
– Они ждут, – напомнил Рауш.
Милгрим вслед за ним вошел в помещение «Синего муравья». Рауш приложил свой бейдж к стальной пластине, и дверь – двухдюймовая плита зеленоватого стекла – беззвучно открылась.
Вестибюль походил одновременно на очень дорогую частную школу искусств и на правительственное оборонное учреждение, – по крайней мере, как воображал их Милгрим. Люстра из тысячи очков с диоптриями отлично вписывалась в образ частной художественной школы; труднее сказать, что создавало впечатление Пентагона (или Уайтхолла?). Пять или шесть плазменных экранов демонстрировали последние достижения «Синего муравья», по большей части рекламные ролики европейских и японских автомобилей с бюджетом побольше иных полнометражных кинокартин; под ними двигались люди с такими же бейджами, как у Рауша. Их носили на шее на лентах разных цветов, иногда – с повторяющимся логотипом бренда или проекта. Пахло очень хорошим кофе.
Милгрим послушно смотрел на красный крест за стеклом бюро пропусков, пока глазок камеры медленно двигался в квадратном окошке, словно некое техническое устройство в террариуме. Фотография, которую ему вручили через минуту, была в очень низком разрешении и на ядовито-салатовой ленте без всяких логотипов. Как всегда, у него возникло смутное подозрение, что по крайней мере одно из назначений бейджа – служить мишенью, буде возникнет такая надобность.
– Кофе, – сказал он.
– Нет, – ответил Рауш, – они ждут.
Однако Милгрим уже шел к стойке с кофе – источнику дивных запахов.
– Маленький капучино, пожалуйста, – обратился он к баристе – блондинке с ежиком чуть длиннее, чем у Рауша.
– Они ждут, – нетерпеливо повторил Рауш с нажимом.
– Мне надо будет говорить. Без кофе никак, – ответил Милгрим.
Блондинка налила кофе в белую чашку, взбила молоко и изобразила им аккуратное сердечко, как с валентинки.
– Спасибо, – сказал Милгрим.
В лифте на четвертый этаж Рауш беззвучно исходил нетерпением. Милгрим был занят главным образом тем, чтобы ровно держать блюдце с чашкой.
Двери лифта открылись. За ними стояла Памела Мэйнуоринг. Милгриму подумалось, что вся она, начиная с великолепной челки на платиновых волосах, – идея зрелой женщины в представлении порнографа с очень хорошим вкусом.
– С возвращением, – сказала Памела, не замечая Рауша. – Как Южная Каролина?
– Все хорошо. – Милгрим (красный картонный тубус в правой руке, чашка с капучино в левой) чуть приподнял тубус. – Привез.
– Отлично. Идемте.
Милгрим прошел за нею в длинное помещение с
– С вашего позволения, – сказала Памела.
Она взяла тубус и передала любимице Милгрима в модельерской команде Бигенда – молодой француженке, которая на сегодняшнее заседание пришла в шотландской юбке и кашемировом свитере.
– Фотографии есть? – спросила Памела.
– В сумке, – ответил Милгрим.
Покуда сумку ставили на стол и открывали, на окнах бесшумно опустились автоматические жалюзи. Сверху зажглись лампы, Милгримовы кальки аккуратно развернули на освещенном столе. Фотоаппарат, лежавший в сумке поверх одежды, теперь передавали вдоль стола из рук в руки.
– Ваше лекарство, – сказала Памела, вручая ему упаковку.
– Прошу садиться, – произнес Бигенд, вставая.
Милгрим сел справа от Памелы. Кресла были суперэргономичные, то ли швейцарские, то ли итальянские. Соблазн понажимать торчащие из-под сиденья рычажки был очень велик, но Милгрим сдержался.
– Похоже на бундесверовскую натовскую форму, – заметил кто-то. – Штанины – типичные пятьсот первые «ливайсы».
– Но не верх, – возразила девушка в шотландской юбке и кашемировом свитере. – Двух защипов нет, посадка ниже.
– Фотографии, – произнес Бигенд (он стоял у француженки за спиной).
На плазменном экране в полутьме лондонского конференц-зала появилась бирюзовая пластиковая стойка семейного ресторана «Предместье» и на ней – штаны цвета «койот».
– Карманов для наколенников нет, – произнес молодой человек, американец.
– Нам сообщили, у них новая система крепления наколенников, – с медицинской серьезностью проговорила француженка. – Но я ее здесь не вижу.
Все молча смотрели на меняющиеся слайды.
– В какой мере они тактические? – спросил Бигенд, когда первая фотография появилась во второй раз. – Это модель для контракта с министерством обороны?
Тишина. Затем:
– Уличная одежда.
Говорила французская девушка, и говорила уверенно.
– Если это для военных, то не для американских, – добавила она.
– Он сказал, нужны ластовицы, – вставил Милгрим.
– Что? – мягко спросил Бигенд.
– В шаговом шве. Чтобы не тянули при спуске дюльфером.
– Вот как, – сказал Бигенд. – Отлично. Просто отлично.
Милгрим осторожно отпил первый глоток кофе.
7
СВЧ-пушка на Фрит-стрит
Бигенд рассказывал свою историю в людном тапас-баре на Фрит-стрит (у Холлис было смутное ощущение, что она здесь не первый раз). История была о том, как кто-то с помощью СВЧ-пушки сжег чужой диск в соседнем здании в Москве. Пока что хорошего в ней было только то, что Бигенд называл жесткий диск винчестером и Холлис рисовалась уже совсем киношная картинка с пушками и ковбойскими ружьями. СВЧ-пушка, объяснил Бигенд, – генератор, который помещается в рюкзаке и вырабатывает шестнадцатимегаваттные импульсы. Холлис вдруг испугалась, что это такой мужской юмор и закончится история тем, что кого-то нечаянно поджарили через стену.