Нумизмат
Шрифт:
Силин оцепенел, а Гараня смеялся. Вся его мощная, жирная туша тряслась от хохота, жабий, огромный рот блестел сплошным золотом вставных зубов. В довершение всего Гараня пальцем ткнул в сторону Нумизмата. И Силин не выдержал. Поймав на мушку это ненавистное лицо, он трижды нажал на курок. Уже через секунду он понял, что сделал это зря, именно на такую скорую смерть и рассчитывал спровоцировавший его уголовник!
Застонав от ярости, Михаил подбежал к туше Гарани. Опустившись на колени, убедился, что не промахнулся ни разу, и застыл в этой коленопреклонённой позе.
— Сволочь! — пробормотал он. — Уделал меня.
Сбоку все хрипел агонизирующий Лешка.
— Ни
«Может, здесь что найду, — с надеждой подумал Нумизмат и вспомнил про шофёра. — У него тоже может быть что-то записано, только где?»
Рывком поднявшись на ноги, Силин вихрем пронёсся по бару, раскидывая сваленые столы и стулья. Скоро Михаил нашёл пиджак несчастного водителя. Обшарив карманы, он обнаружил в них довольно много денег, небольшой импортный пистолет и только одну бумажку с короткой записью: «Ул. Ленина, дом семь, квартира один».
Пряча записку в карман, Силин подумал: «Кто знает, может, это и есть тот адрес».
Тут с улицы послышался посторонний звук. Нумизмат сначала не обратил на него внимания, но когда в дверь бара застучали, понял, что это был звук резко затормозившей машины. Последние три выстрела все-таки обеспокоили одного из ветеранов, и тот позвонил в милицию. Патрульные взяли бы Силина прямо на месте, если бы действовали чуть порешительней. Но они знали, чей это бар, и больше опасались не вовремя потревожить Гараню, чем выполнить свой долг. Никто из троих ментов не думал, что могут угрожать жизни хозяина «Золотого бара», скорее тот сводил с кем-то счёты. Они долго стучали в дверь, а когда догадались обойти строение и наткнулись на отогнутую решётку, было уже поздно. Силин к этому времени уже покинул здание. Переулками он спешил на вокзал.
(Запись вторая, твёрдым, крупным почерком.) «Я, квартальный надзиратель Обухов, Михаил Львов, седьмого ноября 1858 года был вызван в меблированные номера Сычина для производства дознания по поводу обнаружения мёртвого тела…»
Обухов не любил этот вертеп убожества и нищеты. Слава Богу, что в вверенном ему районе не было ночлежек для бродяг и нищих побирушек. Но хотя у Сычина народ селился и побогаче, был он и подлее. Мелкие воришки, прогоревшие коммерсанты да проститутки на закате своей карьеры. Поэтому и уголовные преступления здесь совершались часто, чересчур часто, с точки зрения квартального.
С некоторым трудом и с помощью извозчика Обухов вылез из узких беговых санок. Квартальному недавно стукнуло сорок пять лет, но за последние два года он сильно расплылся вширь, отяжелел, по свежему белому снегу ступал солидно и весомо, как истинный представитель власти. На крыльце его уже поджидал городовой Жмыхов. Подождав, пока его непосредственный начальник приблизится, он принял под козырёк и рявкнул во всю свою лужёную глотку:
— Здравия желаю, ваше высокоблагородие!
Обухов чуть поморщился. Жмыхов не только из городовых, но и, наверное, из всех столичных полицейских отличался самым свирепым и громогласным голосом. Квартальный им гордился, однако после подобных докладов у него долго звенело в ушах.
— Здравствуй, братец. Что тут у вас снова стряслось?
— Мёртвое тело, ваше благородие, в пятом нумере!
— Ну веди, показывай.
Жмыхов
Несмотря на эту гримасу брезгливости, по коридору квартальный ступал неторопливо, с некоторой монументальностью. Обитатели номеров уже знали о трупе и старались зазря не попадаться на глаза полиции. Лишь раз приоткрылась одна из дверей, высунулось наружу оплывшее лицо старого чинуши-алкоголика, но тут же исчезло внутри номера. Старика можно было понять. Обухов в этот момент представлял собой живое олицетворение незыблемой чиновничьей империи. Высокого роста, он особенно мощно смотрелся в своей подбитой лисьим мехом форменной шинели с пелериной, в высокой фуражке с красным околышем. Само лицо квартального надзирателя, широкое, словно забронзовевшее от многолетнего служения в полиции, украшалось бакенбардами и роскошными усами в стиле покойного Императора Николая Павловича.
У пятого номера квартального догнал вывернувшийся откуда-то со стороны сам Сычин, высокий, худощавый старичок с редкими бакенбардами, смешно топорщившимися вокруг продолговатого лица, и серыми, потрёпанными волосами на шишкастом лбу. При видимой угодливости и рвении, взгляд его никогда не скрещивался со взглядом полицейского, а постоянно перебегал с одного предмета на другой. Вот и сейчас он склонился перед Обуховым чуть ли не в пояс и запыхавшимся голосом поприветствовал:
— Доброго вам здравия, ваше превосходительство… Михаил Львович!
Обухов поморщился. Несмотря на постоянные внушения, домовладелец заискивающе продолжал именовать его не по чину, генеральским титулом. Этот явный подхалимаж коробил даже привычного к внушаемому им страху надзирателя.
— Экий ты, братец, однако тупоголовый! Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты не здоровался со мной не по чину, а ты все по-своему.
— Ну как же можно, любезный Михаил Львович! Вы ведь для нас даже не генерал-фельдмаршал! Отец родной!
Сычина можно было понять. Во власти квартального было прикрыть заведение, объявив его, допустим, воровским притоном. Вот и стелился старый лис ниже травы.
— Ладно, открывай номер, показывай, — прервал Обухов словоизлияния старика, кивая головой в сторону двери.
Тот с готовностью принялся отпирать номер. Навстречу приставу пахнула душная волна застоявшегося воздуха. Сычин забил в своём заведении все форточки, дабы жильцы зря не выстуживали помещение, а то ведь дрова в столице ой как недёшевы!
Расторопный коридорный притащил подсвечник, Сычин сам взял его в руки и шагнул вперёд. За порогом он сразу отошёл в сторону, пропуская квартального. Тот сделал два шага вперёд и, уже не сходя с места, начал осматриваться. Свечи при этом оказались очень уместны. Небольшие окна за десять лет существования номеров ни разу не мылись. Кроме того, эта сторона здания выходила на север, и сюда редко заглядывало солнце. В узкой, вытянутой в длину комнате размещались только стол, стул да железная кровать, на которой и лежало мёртвое тело. По старой привычке, Обухов сначала тщательно осмотрел комнату. На вешалке висела тощая студенческая шинель, фуражка со студенческой кокардой мединститута, форменная куртка, под ними стояли стоптанные сапоги.