Нунивак
Шрифт:
Оба трактора уже стояли наготове на берегу. Как всегда, здесь суетился и громко командовал Кэлы.
Кита вытащить на берег — совсем не то, что моржа.
Несколько раз огромную тушу оплели тросами. По команде два трактора «С-80» поползли вверх по гряде. Гусеницы зарывались в гальку и крутились на одном месте. Туго натянутые стальные тросы звенели.
— Отойдите от тросов! — кричал Кэлы.
Наконец кит вздрогнул и медленно пополз на берег, двигая перед собой песчаный вал. Гусеницы нашли опору в податливой гальке и двинулись вперед.
Только поздним вечером закончили разделку кита. Охотники уже успели
Таю поздравил друга с добычей и пожаловался:
— А меня Кэлы поставил сторожем лежбища.
— Не понимаю, что тут обидного? Помнишь, в старину кого назначали смотреть за моржами? Самого уважаемого человека, — попробовал утешить его Утоюк.
— В море я хочу! — сердито сказал Таю. — Меня не купишь игрушкой! Стереотрубой соблазнить хочет. Древним почетом. Или ты, Утоюк, тоже уже считаешь меня конченым человеком — стариком?
— Я не считаю тебя стариком, — раздраженно ответил Утоюк. — Младенцем неразумным считаю. Неужели ты думаешь всерьез, что все хотят тебя обидеть, навредить, нарочно не пускают в море? А? Ценить надо такое, что люди за тебя готовы черт знает на что! Здоровье сначала надо поправить, а потом выходить в море. Нет, не старик ты, Таю, далеко тебе до стариковской мудрости, знающей цену людской заботе!
Как был рад Таю, что вокруг никого не было, кто бы понял эскимосский гневный разговор Утоюка!
— Ладно, ладно, виноват! — смущенно оправдывался Таю. — Но надоело торчать на берегу. Пойми меня…
— Понимаю, — мягко сказал Утоюк. — Понимаю и сочувствую. Советую потерпеть. На твою долю работы ещё много останется, не беспокойся.
После разговора с Утоюком Таю не то что смирился со своим положением, но перестал вслух жаловаться на произвол доктора и на болезнь. Он аккуратно ходил каждый день на свой наблюдательный пункт. Сделал внушение капитану почтового сейнера «Морж» Мише Павлову за то, что он близко ведет свой корабль от отмели и может спугнуть моржей. Первым Таю заметил дымок парохода, который вез товары в «Ленинский путь».
Последние три дома были уже готовы, но не было так называемого печного литья — колосников, дверец, плит, конфорок. Всё это должно было прийти на пароходе.
Обычно, когда в «Ленинский путь» приходил пароход, Кэлы снимал несколько бригад с промысла и посылал их на разгрузку. Нынче этого не пришлось делать: народу было достаточно и для охоты и для работы на берегу.
Особенно дружно разгружали подходившие баржи нунивакские женщины. Еще бы! Ведь сам Кэлы обещал им продать швейные машины! Нетерпение было так велико, что женщины пытались даже заглянуть в щели ящиков. Однажды Таю сам видел, как жена Ненлюмкина обрабатывала подозрительный ящик. Сначала она постучала по нему пальцем, потом приложила ухо. Слушала долго, и лицо женщины вдруг стало похоже на лицо доктора Вольфсона, который выслушивает больного, только что у неё не было усов. Щели между досок ящика были очень узки, но женщина все-таки что-то увидела, потому что смотрела долго. Жестом подозвав подруг, она уверенно сказала:
— Здесь швейная машина. Скажите грузчикам, чтобы они поосторожнее обращались с этими ящиками.
Самое удивительное было дальше. Таю спросил у Нели, которая уже стала Амирак, принимавшей
— Швейные машины, — ответила Неля.
Таю оставалось только подивиться женской проницательности.
Берег завалили грузом. Тракторы и автомашины работали без отдыха. Амираку пришлось временно покинуть своих зверей и из зверовода превратиться в грузчика.
Каждое утро Таю отправлялся на свой наблюдательный пост. Пограничники считали его своим, и когда наряд проходил мимо будочки, шлепая сапогами по мокрой тундре, старшина громко командовал:
— Отделение, равнение на пост! — А сам прикладывал руку к козырьку, приветствуя Таю.
Под моржами исчез галечный берег. Вода кипела у отмели, вздымаемая дерущимися зверями. На следующий год уже можно без всякого ущерба для лежбища заколоть часть моржей.
Разглядывая морскую даль, Таю однажды увидел очень светлое небо и удивился. Неужели уже прошло лето и наступает осень? Белое небо над морем — это верный признак приближающихся ледяных полей. Таю развернул стереотрубу и глянул на вершины дальних гор: они были присыпаны свежим снегом.
Лето кончалось. Об этом ещё предупреждали утки, летящие над лагуной. Как всё-таки коротко лето на Севере! Не успел привыкнуть человек к теплу, уже надо думать о холоде. И что бы там ни говорил заведующий колхозным клубом Куймэль об общем потеплении Арктики, здесь зима никогда не опаздывает, придет вовремя с пургой, морозами, тихими звездными ночами, украшенными сполохами северного сияния.
Вот и в его жизни наступила осень. Сердце об этом давно предупреждало, а он не обращал внимания. На голове виден свежий снег седины, но он по-прежнему считал себя молодым… Как же быть с секретом молодости, который он открыл и поведал своему другу Кэлы: пока человек думает о будущем, он молод?
Таю растерянно оглянулся вокруг себя и бросился в селение. Он ворвался в кабинет доктора Вольфсона и с порога объявил:
— Послушай меня скорей! Я хочу в море!
Доктор велел ему раздеться и тщательно выслушал. Измерил кровяное давление, Повел в рентгеновский кабинет, обратно в свой кабинет и посадил на прохладный клеенчатый диванчик.
— Вот что, дорогой друг, — сказал Вольфсон. — Лечение уже становится опасным для твоего здоровья. Слишком много мрачных мыслей приходит тебе в голову. Я это понимаю. Отсутствует действие главного лекарства — радости. Я тебе прописываю это лекарство — радость. С завтрашнего дня можешь выходить в море.
Таю в порыве благодарности бросился жать руки доктору.
— Но предупреждаю, — поднял палец доктор, и усы его дернулись вверх. — Надо беречься. Сердце…
Таю шел домой в приподнятом настроении, веселый. Где-то в груди его пела радостная песня. Он остановился и с удивлением прислушался: песня родилась на берегу! Выходит, и береговой ветер стал его другом и отдает ему свои напевы!