Нянька
Шрифт:
– До свидания, Геральт, – сказала Синтия. Голос едва не сорвался и не задрожал. – Спасибо за науку.
– Прощай, – коротко обронил ведьмак и сел за руль «Черкасс».
Сухо клацнула дверца и уркнул двигатель.
Несколько минут Синтия тупо глядела на удаляющуюся легковушку. Потом глубоко вздохнула, забросила на спину рюкзачок, поправила ружье на боку и решительно пересекла дорогу.
На полигоне росла трава – неожиданно много травы, но не сочной, как в родной усадьбе, а сухой, жесткой, опаленной жарким южным солнцем. Вдалеке просматривались какие-то неясные холмики и маленькая
Под травой, на сухой корке земли, там и сям проступали отчетливые следы гусениц. То и дело попадались неглубокие, сантиметров по тридцать, воронки, некоторые совсем свежие.
«Зачем я здесь? – потерянно подумала Синтия, – Разве я в силах что-либо изменить или вернуть? Разве воскреснет от этого Брид?»
С неприятной пустотой в душе Синтия шагала к холмикам и будке. Очевидная неправильность, даже никчемность ситуации отчасти злила, отчасти ввергала в растерянность. Но тем не менее полуорка продолжала упрямо шагать вперед.
Дитя из богатой семьи, с детства окруженная няньками и сторожами, наставниками и такими же детьми из богатых семей. Блеск, роскошь. Еще совсем недавно ей шагу не позволяли самостоятельно ступить, а если удавалось удрать из-под опостылевшей опеки, то только в компании себе подобных. Что она знала? Скуку на уроках дорогих учителей? Горький привкус дурмана, подмешанного к табаку? Первую любовь, безудержную, неправильную, обретенную и тут же утраченную?
Брид, Брид… Зачем они тогда угнали тот злополучный джип, зачем уламывали жадноватого проводника в поезде! В поисках приключений? Вот они, приключения, – смерть под траками, надорванная душа и ошеломление от факта, что даже они, дети блестящих родителей, могут попасть в беду. Осознание необратимости многих поступков. Осознание потери и первые мысли о суициде, к счастью, сменившиеся мыслями о мести.
А теперь она бредет в никуда, одна-одинешенька, жизнь знает где, по дикому полигону, с помповухой на боку и грузом ведьмачьих знаний в памяти. Пусть даже груз этот далеко не полон и очень поверхностен. Глядит ли Брид сейчас не нее с небес? Осуждает ли? Или взывает о мести?
Но кому мстить? Дурацкой слеподырой машине, неожиданно вырвавшейся на волю и застигнувшей их в поле, где! негде укрыться? Ведьмак говорил, что машинам мстить бес-1 полезно. Прав он, ведьмак. Он вообще всегда прав. Ведь! мстит Синтия самой себе – и более никому. За то, что выжила. За то, что смогла после смерти Брид чего-то желать… За то, что могла ходить, дышать, смеяться. Зато, что не нашла в себе сил умереть вместе с любовью. Здесь же, на Матвеевском полигоне.
Ей часто говорили – юность безрассудна. Что позже, когда время затянет память зыбкой пеленой прожитых лет, все произошедшее тут покажется наивным, глуповатым и напрасным.
Чушь. Чувства, любые чувства, не могут быть напрасными и тем более глуповатыми, если они искренни. А Брид она действительно любила.
И вот Синтия пришла. В ожидании, что место гибели Брид обострит ее тоску и жажду мести. В ожидании, что душа вот-вот переполнится пенным вихрем эмоций и воспоминаний.
Но в душе только пустота. И стоит дитя избранных совершенно
Холмики оказались бруствером у небольших окопников. В будке было пусто, если не считать засохшей кучи дерьма у одной из стен.
«Где же искать этот проклятый танк? – подумала Синтия с тоской. – Куда они вообще деваются с полигона?»
Ветер безучастно колыхал травы.
А потом, повинуясь неожиданно откуда возникшему порыву, Синтия вынула мобильник и бегом вернулась к дороге.
У дороги она набрала номер.
– Геральт? Это Синтия. Вернись за мной, пожалуйста.
– Хорошо, – отозвался тот бесстрастно.
Целых десять минут Синтия изо всех сил сохраняла душу пустой, а мысли старательно гнала прочь. Едва подъехал ведьмак, порывисто распахнула дверцу и села в машину.
Геральт ничего не спрашивал. Он просто ждал – сидел, положив руки на обтянутый кожей руль, и ждал.
– Ты был прав, ведьмак, – глухо произнесла Синтия. —Мне нечего здесь делать, Отвези меня, пожалуйста, домой, если по пути. Или к Весемиру.
Медленно-медленно, словно нехотя, Геральт повернул к ней лысую татуированную голову. И заглянул в глаза.
Очень редко что-нибудь отражалось в его взгляде. На этот раз определенно отразилось понимание. И еще – Синтии показалось – одобрение.
Хотя, может быть, только показалось…
Фыркнул мотор; Геральт велел «Черкассам» развернуться и погнал на север. Синтия безучастно глядела на мелькающие за окнами деревья.
Лишь спустя час ведьмак нарушил молчание, когда полигон давно пропал позади и снова потянулись вдоль дороги привычные городские кварталы.
– Как его звали? – спросил Геральт.
– Кого? – отвлеклась от самокопания Синтия.
– Того, кого ты любила. Того, кто погиб на Матвеевском полигоне…
Полуорка напряглась, нахмурилась, но все же ответила:
– Не его, ее… Ее звали Брид. Бриджит Флавио Роксана Браун. Она была полуоркой, как и я.
Ведьмак не был бы ведьмаком, если бы выказал какие-либо чувства – удивление, смущение, неловкость. Он и не выказал. Лишь негромко промолвил:
– Добро пожаловать в мир взрослых, девочка. Неизвестно, что так повлияло на Синтию – моральная ли усталость от последних интенсивных занятий, эмоциональный шок после посещения Матвеевского полигона или стакан оранжада, куда Геральт втихомолку подсыпал какого-то из своих снадобий. Во всяком случае, после первой же остановки и легкой закуски она забралась на заднее сиденье, подложила под голову куртку Геральта и отключилась. Проспала полуорка долго.
Кажется, во сне ее куда-то переносили, но просыпаться Синтии было лень. Шок, стресс, встряска – после этого неизбежно наступает релаксация.
Синтия спала, когда Геральт мчал по скоростной транзитной трассе, когда покинул пределы Большого Киева, когда подъехал к территории Арзамаса-16. Когда подрулил к до боли знакомому корпусу, когда обнимал Весемира, когда здоровался с Эскелем, Хицфуртом и Оксенфельдом, Владзежем и Филиппом.
Потом перенесли с Эскелем так и не проснувшуюся Синтию в свободную комнату гостиницы.