Ню
Шрифт:
А жена примчалась рано утр ом к нам в отделение и – когда узнала – принялась выть – по-звериному. Потом замолчала, только глаза опустели…
Я так и не понял, осознала ли она, что ее муж умер даже не «у» – а «в» другой женщине…
А «другая женщина» – совсем еще молоденькая, испуганная девушка – сидела в коридоре и смотрела прямо перед собой сухими глазами.
Она сидела тихо и старалась быть незаметной, но почему-то все вокруг постоянно натыкались на нее взглядами и – отводили глаза…Когда приехала его дочка – тощая, вся в пирсинге, лет четырнадцати, первое, что она сказала, подойдя к матери, было:
– Сашка не придет. Он сказал, что… Сказал… В общем, что у него нет больше отца, и он не придет прощаться… И на похороны тоже…
Сама она вот уже третий час сидела рядом с кроватью и держала отца за руку.– А органы? Его что же… Будут… резать?
– Чтобы
– На похоронах? А, ну да… Я должна… подумать… Я должна… Я не знаю… Я не знаю – как бы он сам… Сережа…
…Я уже ничего не знаю. Мы прожили вместе шестнадцать лет, а я вот, оказывается, не знаю. И уже не исправить ничего. И даже упреки – тоже некому… Да и кому они сейчас нужны… Все… Уже – все, понимаете… Жизнь – мою, детей… Господибожемой, да берите вы все, все, что хотите, делайте, режьте, зашивайте! Все!
Дочка смотрела на нее ошалевшими, полными слез глазами, даже не замечая, что до крови впилась ногтями в отцовскую руку. Она лишь смотрела на мать и, как сомнамбула, качала головой – справа налево, справа налево, шевеля губами и не произнося ни слова… Наконец, с трудом выдавила:
– Ты… Папа… – и, отвернувшись, упала головой на его тело. Мать перевела на нее глаза, увидела их руки, увидела выступившую кровь и, указывая на нее, прохрипела:
– Живой… Он же живой… А мы……– Пожалуйста, подпишите вот здесь и здесь.
– Что это?
– Это ваше согласие на извлечение легких, сердца, печени, почек. А вот это – на извлечение роговицы.
– Роговица – это что же? Это глаза?
– Не глаза, а передняя прозрачная оболочка глаза.
– Вы хотите забрать у моего Сережи глаза?!
Я вздыхаю.
– Не глаза, это – не глаза. Ничего не будет заметно. Просто спереди есть такая тонкая пленочка…
– Нет.
– Что нет?
– Я не согласна.
– Именно на роговину?
– Я не согласна. Это его глаза. Вы не понимаете… Его – Сережины… Я их… Нет, нет…
…– Оставьте меня все, отойдите от меня… Я люблю его… Не хочу, чтобы глаза… Как же он ТАМ – без глаз?!И девушка в коридоре, наконец, заплакала…
Птицеловы
Как позволить себе говорить о любви?
Не просто абстрактно, рассуждать мы все мастера, а – о своем, о том, что внутри, и живет в тебе двадцать четыре часа в сутки без перерыва на обед. И не просто живет, а так и рвется наружу, как фонтан, как гейзер, и говорить об этом – о любви – хочется, потому что это – как спасение собственной жизни, иначе – затопит с головой…
Вот например – птицу поймать…
Птицу поймать непросто, но еще сложнее – решить – что с ней делать…
Любоваться, треньканье слушать и с руки кормить – да, пожалуйста – только она в клетке, чуть приоткроешь дверцу – не дай бог – улетит. Да и треньканьем наслаждаться – в лесу, на свободе, совсем другое дело. Приручить – много сил и времени на это уходит – но опять же – гарантии никакой – пролетят мимо братья, сестры, любовники, упорхнет от тебя – лови, попробуй…
А еще, можно так сильно ее желать, что взять и съесть. Только это больно быстро выходит – пять минут и все удовольствие. И уже не услышишь никогда……Колечко, которое я присмотрел, было не то что бы шикарным и очень дорогим, но необычным и запоминающимся. Как раз, как она любит. Вот завтра вытащу из кармана и коробочку с ним на открытой ладони прямо ей протяну. Она, конечно, мне на шею, а я в глаза ей посмотрю и замуж позову…
– Выходи – скажу – за меня…
Только вот, замужем она уже, такое дело… Да и вообще, банально это все – одну клетку на другую…
И не согласится она – на клетку то… Ей бы, птичке моей, летать – всю жизнь. Куда ей снова замуж. И потом, быт. Любовь наша – хрустальная, не для того мы ее так бережем и лелеем, от постороннего глаза укрываем, чтобы – р-р-раз – и окунуть с головой во все эти мерзости бытовой неустроенности и серости семейных будней – вот тебе, ешь, ешь.
Она мне:
– Макароны не забудь купить и яйца. А то кроме пива, толку от тебя…
Я ей:
– Ты вчера вон еще юбку купила, зеленую, и кофточки… две. И так уже в шкафу места нет, скоро в холодильник складывать начнешь…
Нет. Не хочу.
И она не захочет.
Муж у нее – музыкант, когда-то в оркестре играл. Она рассказывала – талант был редкий, каких мало, альтист. И альт у него был дорогой очень, особенный, чуть ли не Вильом или Альбани. Но – пить стал. Дальше вам ничего объяснять не надо, правда ведь? Сами все понимаете. И ещеА у нас – уже год почти, представляете? Год счастья, не семейного, а обычного, человеческого, почти каждый день. Когда счастье – и каждый день, вы такое видели? Абсолют, понимаете…
…Дело не только в сексе, с этим как раз все нормально. Ну, то есть – улет… Но об этом я не хочу и не буду, это только наш с ней секрет и формула блаженства. Только ради этого уже стоило родиться, чтобы такое познать и испытать…
Я о другом – об Абсолюте. О поисках его. О том, как жить в одном городе – врозь и вместе – сразу, без быта, без боли, без усталости друг от друга… Ну вот любовь – нетто, понимаете…
…Подарю колечко и скажу:
– Просто так, любимая, просто так. Во имя нашей любви…
Хотя… А как же это она мужу дома объяснит колечко-то мое? Может – нашла… Конечно. А что? Что в этом такого – нашла… Повезло человеку один раз в жизни. Ну, вообще-то, не один. Но речь не об этом…
…Зато как ловко сидеть будет у нее на пальчике. Как она его теребить будет, так и сяк поворачивать, вспоминая обо мне…Оказывается, когда бьют – в лицо, не по лицу – от любви, а – в лицо и «за дело», это ужасно больно и унизительно.
И унижение это настолько страшное, что слезы – не соленые даже, а – горькие, и не льются, а брызжут – мгновенно. Вот – удар, как взрыв, и – жар. Кожа, мякоть, кости – впечатываются, врезаются в тебя. Нет, не так, ты сама – врезаешься – в себя, чтобы убить – себя же… И – горячо, и горькие, горькие слезы…
Только это и помню – жар и горечь. И унижение…
Потом пришла боль, а все остальное – просто перестало быть…Муж пришел с цветами.
Молчал. Ушел. Цветы лежали на подоконнике, пока не завяли совсем.
Любимый мой приходил – поникший, понурый. Не надо, милый, не надо. Это просто плата. За любовь. За наш Абсолют. Ведь за все надо платить, ты же знаешь, правда? Хороший мой…
И пусть. И пусть……Просто ты не знал, как сладок быт, когда вместе, если – любовь… Не знал. Боялся узнать… Ну, да я тебя на-учу…
Я ведь, если чего сильно захочу… А если что не так – ну мало ли, что в жизни случается-то…
Только не в лицо, любовь моя. Только не в лицо…
…А колечко – бог с ним. Бог с ним, говорю, с колечком.
Перед тем как ударить, он его с пальца у меня сорвал и отшвырнул. Закатилось оно куда-то. Наверное, за футляр от альта его. Найду. Не тревожься. Потом найду, ты не беспокойся, не надо. Главное – не в лицо…Я навещаю ее по субботам. Раз в месяц. Уже целый год.
Чаще – никак не получается. Работа, то, се…
К тому же, женщина у меня теперь. Познакомился у друга на свадьбе, вот уже два месяца вместе. Расписаться собираемся. А после – еще труднее будет выбираться.
Да и не узнает она меня…«…Закрытая черепно-мозговая травма в результате удара тупым предметом. Перелом нижней челюсти. Множественные кровоподтеки».
Это я в истории болезни увидел. Не понимаете? Сначала он ее – в лицо, а потом – по голове. А лицо у нее было… Как же это можно было – в лицо…
В отделении у нее весь персонал, нянечки там, сестры – женщины, она привыкла к ним, а тут санитар один из мужского отделения зашел случайно. Искал он кого-то, или что – не знаю. Наверное показалось ей… И невысоко вроде, второй этаж, люди, бывает, с такой высоты падают, и – ничего… А она – прямо о ребро тротуара, тем же местом…
«Только не в лицо» – кричала…А колечко мое только один раз и примерила. Вот…
Быть богом
– Остановка сердца! – старшая сестра кинулась к дефибриллятору.
Это произошло тридцать секунд назад.
У меня есть шесть с половиной минут, чтобы спасти его жизнь. Именно через это время мозг Однорукого умрет.
Шесть с половиной минут – до его смерти…
Само взрывное устройство было не очень большим и тяжелым – обычный термос, набитый взрывчаткой по самую пробку, и самодельный детонатор. Основной вес приходился на ржавые гвозди, гайки, болты и просто куски металла, которые должны были разлететься при взрыве, увеличив количество жертв многократно. Все это вместе весило килограммов пятнадцать и оттягивало его плечи и лямки старого, штопанного-перештопанного рюкзака.
Он даже спросил у Инженера, что будет, если они не выдержат, и все это упадет на землю прежде, чем он доберется до цели. Выводя провода к нему под куртку и закрепляя их на груди, тот ответил:
– Аллах велик. Положись на него и не сомневайся. Сегодня ты станешь шахидом, забравшим жизни неверных…