О Маяковском
Шрифт:
Тут оговорок нет. Поэты, в сущности говоря, все «так называемые».
«Леф» всегда печатал поэзию и жил поэзией, но он в этом несколько оправдывался.
«Мы не жрецы-творцы, а мастера – исполнители социального заказа.
Печатаемая в «Лефе» практика не «абсолютные художественные откровенья», а лишь образцы текущей нашей работы.
Асеев. Опыт словесного лёта в будущее.
Каменский. Игра словом во всей его звукальности.
Крученых. Опыт использования жаргонной фонетики для оформления антирелигиозной и политической
Пастернак. Применение динамического синтаксиса к революционному заданию.
Хлебников. Достиженье максимальной выразительности разговорным языком, чистым от всякой бывшей поэтичности.
Маяковский. Опыт полифонического ритма в поэме широкого социально-бытового охвата.
Брик. Опыт лаконической прозы на сегодняшнюю тему.
66
«Мы не жрецы – творцы…» – «Наша словесная работа». «Леф», 1923, № 1, с. 41.
Этим движением были охвачены художники Родченко, Лавинский, Степанова, Попова.
Люди эти талантливы. Но у них иная смысловая нагрузка в искусстве, и «Леф» им был менее вреден, чем поэтам.
Попова создала в театре конструкцию, которая долго боролась со старой декорацией-коробкой и сейчас уже принята зрителем, стала частью пьесы. Вы видите ее даже в такой вещи, как «Анна Каренина» в МХАТе.
Лавинский предлагал строить дома на ножках.
Предложение странное, но так потом строил дома Корбюзье, у нас даже стоит такой дом на Мясницкой (Кирова), и только потом пространство между стойками забрано, а нужно бы оставить «по-старому»: на улицах автомобилям тесно.
Родченко увлекался фотографией в неожиданных ракурсах, писал белым по белому, черным по черному. Получался паркет.
Создавалась архитектура без украшений.
Часто, уничтожая украшение, мы уничтожали конструкцию.
Когда мы давали в театрах голые стены, звук плыл, орнамент Росси как бы прикреплял звучание к архитектурным формам, укреплял звук. Он-то и был конструктивным.
Оказывалось, что сделать гладкую поверхность труднее и дороже, чем поверхность украшенную.
Это не означает, конечно, что правильны все те дома, которые строят в Москве, они часто, будучи восьмиэтажными, при помощи рустовки двух нижних этажей, колонн и завершения, притворяются трехэтажными.
Но архитекторам было легче. Они строили. Художники перестали рисовать на целые годы.
Режиссерам Ган предлагал оформлять народные праздники. Это были очень наивные разговоры о том, что толпы будут идти и по дороге разбирать искусственные сооружения, – это и будет означать революцию, но, конечно, только породило бы давку.
Но вот представьте себе поэта. Он стоит во главе журнала, а журнал против поэзии.
Маяковский был безместен.
И с любовью, и со стихами о любви.
Он любил Асеева, любил Пастернака, любил стихи Блока и движение советской поэзии вперед.
Рядом жило то, что, в сущности говоря, являлось искусством пародийным, ироничным, живущим на распаде старых форм.
В широких штанах, очень молодой, веселый, тонкоголосый, пришел в «Леф» Сергей Эйзенштейн с мыслями об эксцентризме.
Эксцентризм – это остранение, борьба с незамечаемым исчезновением тихой суетни жизни.
Но эксцентризм может заслонить жизнь.
Эксцентризм у нас пришел литературно, он пришел в кино ковбойской цитатой из американского фильма, ковбой скакал по улицам Москвы в ленте Кулешова.
Эта лента – «Приключение мистера Веста» – сохранилась в отрывках. В
Старое искусство становилось предлогом для представления.
Старый роман и старое стихотворение должны быть изменены, потому что форма – это закон построения предмета, и любовное стихотворение изменилось. Но Маяковский был самым большим в поэмах и в тех стихах, где он говорил о самом главном.
Нельзя мурлыкать вальс с креста.
Нельзя забыть человека, который остался на мосту, там, над Невою, неживым и неубитым.
Он плывет на подушке медведем.
Маяковский выровнялся, оевропеился, плечи его расширились, он укрепился.
Но романсы не прошли, и мальчик шел в поэме «Про это» в венчике луны.
Вата снег — мальчишка шел по вате.Вата в золоте — чего уж пошловатей?!Но такая грусть, что стой и грустью ранься!Расплывайся в процыганенном романсе. [67]67
«Вата снег…» – Поэма «Про это» (II. «Ночь под рождество»).
Надо писать о любви, для того чтобы люди не погибали, не тонули, покрываясь записочной рябью. Поэт не для себя пишет, не для себя он стоит,
У лет на мосту на презренье, на смех,земной любви искупителем значась,должен стоять, стою за всех,за всех расплачусь,за всех расплачусь. [68]Он хотел жить и держался за жизнь.
68
«У лет на мосту…» – Там же.
Но нужно было ее переделать; переделать жизнь трудно, даже когда ты в ее будущем. Но ты можешь быть послезавтрашним днем, а умереть завтра.
Маяковский писал:
Я не доставлю радостивидеть, что сам от заряда стих. [69]Возвращалась тема воскресения, но не федоровская мистическая блажь о воскресении мертвых.
Льву Толстому хотелось жить долго.
Он убегал из дома, как Наташа Ростова. Убегал из окна своего дома, ночью, хотел жить снова, странником, изгнанником.
69
«Я не доставлю радости…» – Там же («Прошение на имя…»).
Думал о долголетии Алексей Максимович, берег дни, собирая вести о долголетии.
Маяковский писал, обращаясь к науке будущего:
Крикну я вот с этой, с нынешней страницы:– Не листай страницы! Воскреси!Он хотел жить в будущем, соединенный с женщиной общей любовью к простым зверям.
Маяковский говорил, что лошади, не обладая даром слова, никогда не объясняются, не выясняют отношений и поэтому среди них не распространены самоубийства.