О нём

Лорен Кристина

— А о чем задумалась ты? — по крайней мере, ее подробный ответ отвлечет меня от погружения в безумие.

Отем берет меня под руку.

— Мне интересно, что у тебя с планом книги.

Ах, да. План. Пустынный документ, по которому гуляет ветер и катится перекати-поле.

— Нормально.

Раз… два… три…

— Хочешь, я посмотрю, прежде чем мы войдем в класс?

Я расплываюсь в улыбке.

— Нет, Одди, там все в порядке.

Она останавливается прямо у входа

в класс.

— Так ты закончил?

— Что закончил?

По ее раздувшимся ноздрям я понимаю, что моя подруга представляет меня валяющимся на полу в луже собственной крови.

— Составлять план.

В голове всплывает образ вордовского документа с двумя написанными предложениями: «Наполовину еврей, наполовину непонятно кто, этот парень-квир живет в наводненном мормонами городе. И он ждет не дождется возможности уехать».

— Нет.

— Как считаешь, может, стоит?

В ответ я лишь вскидываю бровь.

Сегодня всего лишь четвертое занятие, и, несмотря на благопристойную атмосферу, царящую в этой аудитории, мы уже сделали традицией вести себя по-хулигански, пока не приходит Фудзита. Футболист-Дэйв с неизменным мячом начинает чеканить им попеременно то одной, то другой ногой, в то время как Буррито-Дэйв считает, сколько раз подряд мяч не коснется пола. Джули и Маккенна громко обсуждают грядущий выпускной, а Эшер делает вид, будто их не слышит (Макэшеры — их общее прозвище — это бывшая парочка, и с тех пор как он просто взял и бросил ее, перед нами время от времени разыгрываются увлекательные сцены). Отем идет за мной по пятам, чтобы я показал ей свои наброски — помните, да, что я говорил про неугомонную ищейку? — и я решаю отвлечь ее игрой в камень, ножницы бумагу, потому что подсознательно нам с ней по-прежнему лет по десять.

По аудитории проносится шепоток, и я поднимаю голову, ожидая увидеть Фудзиту, но с папкой в руке входит Себастьян. Эффект от его присутствия сродни звуку, который издает игла, царапая старые папины пластинки, — только в моем случае прямо по мозгу. Я показываю Отем какую-то несуществующую фигуру, отдаленно похожую на когти птицы.

Она шлепает меня по руке.

— Мой камень бьет даже вот это.

— В чем дело, народ? — со смехом говорит Себастьян и кладет папку на стол.

Единственная, кто не обращает на него внимания, — это Отем, намеревающаяся продолжать играть. А мне тут же вспоминается арена лазертага и как он ко мне прижался. Себастьян окидывает аудиторию спокойным и немного отстраненным взглядом.

— Вам не обязательно переставать разговаривать, когда я вхожу.

Маккенна с Джули предпринимают вялые попытки возобновить разговор, но в наступившей тишине, а также в присутствии Себастьяна, уже трудно сохранять скандальный оттенок беседы. А он своим присутствием заполняет все вокруг. Себастьян красивый — конечно же — но еще его окружает аура доброты, как и у любого другого действительно хорошего человека. Это заметно даже на расстоянии. Он всем улыбается,

и, я уверен, моя мама назвала бы его осанку идеальной. А еще я готов поставить все деньги со своего накопительного счета, что он никогда не произносит — даже мысленно — ни одно из моих любимых нецензурных слов.

Тут мне в голову приходит ужасающая мысль, и я поворачиваюсь к Отем.

— Как думаешь, на нем храмовое белье?

Если она и думает, что странно спрашивать, носит ли Себастьян то самое скромное нижнее белье, которое принято надевать среди большинства верующих взрослых мормонов, то виду не подает.

— Мормоны не могут носить храмовое белье, пока не получат облечение [в других источниках эндаумент — прим. перев.].

— Что-что получат? — видимо, моей маме нужно было уделять большее внимание образованию ее детей.

Отем вздыхает.

— Пока не пройдут обряд в Храме.

Я пытаюсь говорить как ни в чем не бывало, будто просто болтаю от скуки.

— То есть обряд он еще не прошел?

— Сомневаюсь, конечно, но откуда мне знать? — наклонившись, она достает содержимое своего рюкзака.

Я киваю, хотя ее ответ мне мало помогает. У мамы я поинтересоваться тоже не могу, потому что она обязательно спросит, зачем мне это.

Одди садится и берет остро заточенный карандаш.

— Он пройдет обряд, когда будет готов жениться или перед миссией.

Похлопывая кончиком ручки по губе, я смотрю по сторонам, делая вид, будто слушаю ее вполуха.

— А-а.

— Сомневаюсь, что он женат, — уже с большим любопытством замечает она, кивком показывая на Себастьяна.

Он стоит недалеко от входа и что-то читает, и при мысли, что он может быть женат, я на мгновение теряю дар речи. Думаю, ему лет девятнадцать.

— У него на руке нет кольца, — продолжает Отем. — И разве он не отложил свою миссию на время выхода книги?

— А что, отложил?

Она смотрит сначала на него, потом на меня. Еще раз на него и снова на меня.

— Не совсем понимаю, что ты мне пытаешься сказать, Одди.

— Что он здесь, — отвечает Отем. — И что обычно они уезжают служить на миссию — на два года — почти сразу после окончания школы.

— То есть он все-таки не носит то бельишко?

— Господи, Таннер! Тебя действительно волнует, какое у него нижнее белье? Давай лучше поговорим о твоем чертовом плане!

Знаете, да, такие моменты? Когда в столовой девушка громко говорит: «У меня начались месячные!» Или парень: «Я хотел пернуть, но случайно наложил в штаны!» И наступает тишина. Именно это и происходит. Прямо сейчас. Где-то между «То есть он все-таки не носит то бельишко» и «Господи, Таннер» появляется Фудзита, и все, кроме нас с Отем, замолкают.

Фудзита усмехается и, глядя на нас, качает головой.

— Отем, — добродушно говорит он, — уверяю тебя, нижнее белье мужчины не настолько интересно, как ты на то надеешься.