О, Пари
Шрифт:
Час прождали пропавшую в туалете официантку, которая, якобы, знала Андраша. С багажом устроились за зеркальным стеклом, пили кофе и наблюдали как прохожие женщины придирчиво, но влюбленно, косились на нас. Не совсем так, с улицы нас не было видно. Они задерживались, оглядывались по сторонам, проверяя себя в профиль и в анфас, совершали манипуляции - винтообразно ерзали, оглаживали бедра, ковшиками ладоней приподнимали груди, облизовали губы, часто моргали или, замерев, язык наружу, выдергивали ресничку. Иные, выпятив губы, посылали нам секретный жирный поцелуй, пристально впиваясь нам прямо в глаза. Таким, мне досель неведомым взором. Я диву давался, что такое вообще возможно.
Наконец появилась
– Лез-аме-ри-ке-ен!н с гримаской, подцепленной, видимо, из какого-то фильма повторяла она, тыкая в нашу сторону своим указательным пальцем, вытянутым на манер пистолета. Потом, перейдя к делу, объяснила, что Андраша нет, что 'этот несчастный Париж', особенно летом - вонючая пыльная дыра и пустыня, что летом хороший бизнес не здесь, а в Марселе.
...Уставшие, с потяжелевшим к вечеру ручным багажом мы решили искать гостиницу подешевле - звездочки две, не больше. Теплый вечереющий город, афишные тумбы, мельтешение толпы под платанами - парижское великолепие сверкало, но не для нас, оставаясь где-то там, за барьером. Так чувствует себя взмокший навьюченный отец семейства в поисках первого ночлега где-нибудь на морском курорте, пробираясь между шоколадными голыми пляжниками, существами иного, завидно беспечного мира.
Макс отправился искать жилье по одной улице, я - по соседней, как думалось, по параллельной. Это была непростительная оплошность: Париж далеко не квадратногнездовой Манхэттен. Как торт, он бесшабашно нарезан на сегменты и секторные ломти, так и сяк. По соседним улицам мы разошлись с Максом далеко в разные стороны. Петляя, я неизменно попадал в один и тот же рюэль-переулок, в котором нос к носу, отражениями друг друга, стояли грандамы преклонного возраста, обе похожие на что-то очень знакомое, музейное. На двух сгорбленных гудоновских Вольтеров в отвислых вязаных кофтах. В ногах у каждой старушки, на поводке дремало по таксе. Такой же одинаковой - черной с шелковым отливом.
В полных сумерках, под моросящим дождем, мы догадались встретиться в исходном чертовом МакДональдсе. Ярко освещенном, опять полным дураков-посетителей, жующих свои нормированные котлеты со струганой картошкой - 'пом-фритт' вместо 'френч-фрайс'. Бог с ними, пусть едят, что хотят. Вскоре, мы поднимались по узкой скрипучей лестнице отельчика на соседней улице Куджас, где рухнули спать без задних ног. Мне-то чудилось, что я никак не могу уснуть; с дороги голова плыла, я падал и планировал по Распаю и Монпарнасу, запруженным кофейной гущей, где кишмя кишели, барахтались скользкие безглазые существа с ярко красными ртами в поллица, из которых наверх ко мне приливами доносился не то рев, не то хохот.
Далеко за полночь, со страшным сердцебиением я резко сел в постели. В открытом окне номера наискосок от нас горел яркий свет. Двое мужчин в сорочках с галстуками, но без штанов, раскачивали за руки, за ноги третьего, такого же голоштанного постояльца; орали при этом какую-то маршеподобную швабскую песенку с визгливым припевом после каждого куплета: - Хеей-ли, хей-льо! Хей-ли, хей-льо!
Замотавшись в одеяло, я зарылся головой под подушку.
Только под утро я почувствовал продавленность своего ложа, сыроватый несвежий душок простыней. Где-то рядом бурчала, гундосила канализация, раздавались нестройные шумы улицы, помойной машины, тяжко скрипящей своими артритными суставами на заднем дворе ресторанчика. К побитым жалюзям нашего окна, подвязанного куском проволоки, вздымались испарения чужих вчерашних застолий. Макс лежал с уже открытыми глазами и беззвучно шевелил губами: н...и этот развратный клекот голубей, - произнес
Он встал, подошел к рукомойнику, единственному удобству в нашем номере. Напевая "Ля Кукарраччу", ударом полотенца убил пару тараканов. По числу звездочек нашей гостиницы.
– Воды нет, - сказал. нКажется, мочой пахнет. И выругался мадьярским выражением, мне почему-то совершенно понятным. Оно воскресило в памяти кутаисского приятеля, который в случаях неустроенности быта заявил бы подобное многоэтажное: н Я-этого-гостиницы-крана-холодной-воды-номера-четвертого-этажа-без-лифта-маму-пахал-могыдхал...
В углу Макс нашел табурет, на котором стоял битый эмалированный таз; в нем - кувшин. Застиранная тряпица картинно свешивалась через край, завершая гигиенический натюрморт из какого-то позапрошлого столетия.
У окна Макс театрально отвел в сторону красную, чуть молью съеденную портьеру и голый, как был, высунулся на наш условный, цветочный балкон шириной в две ступни.
На меня, сонного, в густой мрак комнаты, через раздвинутые дверцы балкона и жалюзи вспыхнул разлинованный солнечный свет. В балконном проеме показалась синь неба, крыши Парижа, кружевная чугунная решетка и в нежном ореоле утреннего солнца - розовые ягодицы Макса, выкатывающиеся из-под бархата портьер.
– Остановись мгновенье!
– закричал я.
– Я вижу Матисса...
– Что? Чего видно? Миль пардон, - сконфузился Макс, прикрылся краем занавески и нырнул назад, в комнату, под солдатское одеяло.
Спустившись в город, на одном углу нашей улочки мы уткнулись в знаменитый Пантеон. Повернули. На другом - была не менее знаменитая Сорбонна и далее - знаменитая Сена с Иль-де-ля-Сите. Куда ни брось - в плюще, в художественных трещинах, живьем высилось все знаменитое и музейное. Культура! Мы дошли до Шатле, где масса народа за столиками кафе расположилась с утра в правильных позах и экстерьерах. Где блики зеркальных витрин, никеля, бронзы, золотые поджаристые бриоши и круасаны, зеленые колбочки минеральной Перье... И шелест газет. Люди, вещи и камни - будто добросовестные статисты изображали Париж 'как должно оно быть' - ком-иль-фо.
Завтракали на террасе универмага Самаритен, где я, невыспавшийся и разбитый, еще клевал носом и вяло предлагал для начала подышать воздухом, побродить, поглазеть с целью культурного обогащения. Макс резко отвергал познавательную программу. Я дразнил его, припоминал его нью-йоркские демагогии, но Макс был безапелляционен: - К чертям достопримечательности! После. Сейчас, пока нет дождя и светло, иду на охоту. Цеплять. Глянь что делается с утра у Сорбонны - столбом стоит сладковатый дух, какая-то вселенская течка. Тинеджеры-сопляки нагло вжимаются друг в дружку, лижутся без стыда и совести. У меня, брат, чешутся ногти!
Солнце поднималось, но не было жарко как у нас, в Штатах. От реки вальсировал ветерок. В одиночку, примерным туристом я отправился бродить по лучшему маршруту в Париже - куда глаза глядят. Вдоль Сены, через мост Карусели, мимо Лувра, прудов, цветников Тюильри. Как положено, в облаках флорально-кулинарных ароматов порхали голуби-сизари, гравий вкусно хрустел под ногами, садовые стульчики стояли вразброс на зеленой траве...С Парижем описания бесполезны - кем только он ни пропет, от Шиллера до Миллера, город света, огней, европейской культуры. Точнее, как сформулировал Макс минуту назад - Это Место, Где Чешутся Ногти. Казалось, - что тут добавить? Между тем для чувствительного приезжего вроде меня, размягченного вирусом сентиментального образования и, к тому же задурманенного от недосыпа, всегда отыщется сюрприз сверх дежа-вю. Так и случилось, когда из теснот сада я вышел на широкий открытый Конкорд.