О, Пари
Шрифт:
Вокруг круглой площади, обелиска, стреляющих фонтанов, ярмарочной каруселью кружились машины. По левую руку - сверкала ампирная позолота моста Александра Третьего. Справа - весь в подтеках храмовый портик церкви Мадлен. Прямо по курсу, по бокам царских ворот - вздымались кони Марли. А в пролете за ними...
За ними шабаш! Гуляй, покупай, поспевай, хватай - там звенят, кипят и сверкают широкие марши Елисейских полей. Толпою запружены тротуары, в траффике полчища автомобилей; перемигиваются бликами солнца их лакированые бока, витрины и дрожащие листья платанов... Как же иначе, все из учебника, все ком-иль-фо. И все-таки, когда здесь бываешь не часто и видишь, что на тыщу ладов воспетые камни в самом деле стоят,
Не знаю, кто как, я позорно горю - я 'саккер' на подобные вещи; моргаю глазами, развешиваю уши, сам напрашиваюсь, жду, чтобы Париж подкараулил, ударил на все педали. Жду терпеливо - пока не сползет будничная безразличность чувств, шелуха нудных сведений и фактов, пока совсем оголится станет незащищенной душа - чу, неясный мотив, аромат и - душа, вдруг, рванется вразлет за порывом весеннего ветра; продерут по коже мурашки; сердце екнет и зависнет на бравурной ноте. Ах, Париж...
4. ЛУЛУ
После полудня я устроился за портьерой на нашем балкончике, мелками пастели набрасывая соседние крыши со слуховыми окнами, дымоходами, дома-корабли, уткнувшиеся в перекресток. Грешным делом бессовестно вдохновляясь ловким своим эскизом, сознавая при этом, что глупо ломиться в открытую дверь, что все это растиражировано тысячи раз; все это было; что я не гляжу, не рисую, но копирую наверняка одну из застрявших в зрительной памяти репродукций. И тут, позади себя, из комнаты, я услышал шаги, разговоры. Глубокий взволнованный голос Макса...
В нашем тесном номере он сидел между столиком и рукомойником, доставая из пакетов пирожные, вино. В центре комнаты стояла миниатюрная брюнетка в аккуратной твидовой юбке и в белой кофточке из мягкой ангоры. Такой пушистой, что хотелось дотронуться. Она стояла в наполеоновской позе, сложив руки на белой пушистой груди, моргая зелеными глазами. Мне было странно, что она была еще одета. Как-нибудь Макса я знаю. Не иначе - он привел ее только что, минуту назад. Как он потом мне рассказывал, он раскатал ее по программе н'показать Париж'. Буквально катал на такси, уговорил в Фонтенбло на форель, на пиво в Брасери Липп...
Сейчас Макс говорил нараспев чудным загробным голосом и я догадывался, что это как раз и есть его мужской волевой гипноз, который, по его словам, стоит ему жуткой потери энергии и который он включает только, когда не ладятся амурные планы. Что с ним бывает, впрочем, не часто.
Девушка говорила на сносном английском:
– Итак, мистер-вандерфул, вы полагаете, я совершенно 'вел-дан' н готова? Куда-с прикажете - на ту кровать или на эту?
– Нет, зачем же вы так...
– бубнил Макс.
– Ничего я такого не думаю...
Я зашторился, как мог, прикидывал - сколько времени мне придется скрываться, балансируя на одной ноге... Как тут враз балконные дверцы предо мной распахнулись. Увидев меня, Макс присвистнул, но девушка, по-моему, напротив, не удивившись нисколько, захлопала в ладоши. Даже спросила взглянуть на мои эксерсизы.-Со знанием дела, - похвалила она. нОтсюда неплохой вид. Вы, конечно, имели в виду писсаровский Бульвар Капуцинов? Или 'После дождя' Марке?
Она, будто читая мои мысли, высказала ряд уместных наблюдений о вынужденной роли копииста, о безнадежной изъезженности сюжета и дала мне свою визитную карточку - 'лавки древностей' где-то в Марэ, у пляс деВож. То была Люсиль. Лулу.
Макс тем временем, потратив нервную энергию, щеки в сахарной пудре, демонстративно поедал эклеры и наполеоны и, когда Лулу уже прощалась, благодарила его за прогулку, приглашала на ответный визит, он с полным ртом только мычал 'мерси', непреклонно продолжая жевать.
На следующий день я планировал побывать
Макс отказался, сказал: - Джек, я не фраер. Меня можно кинуть раз, но не больше. Кто она, художница? Вот ты и займись, а я - пас.
...Косой свет заходящего солнца шелушил стены, вспыхивал на фрамугах, придавал деревьям и прохожим золотой ореол, заливал тротуар яркой лавой и рисовал изящные, но, по-существу, все те же копиистские работы. Под уличными арками длинной проходной галереи блестели рыцари в латах, тянулись магазинчики антиквариата, импровизированные прилавки, напоминающие блошиный рынок. Дело было к закрытию; продавцы вытаскивали наружу дровяные ящики, устраивались на пикник. Еда подавалась без церемоний, в собственной упаковке, в пакетах,в слюдяных облатках. Щелкали пробки бутылок. Из сумрачной глубины лавки древностей, полной непременных китайских вазонов,фигурной бронзы и вычурных рам, появилась Лулу с восьмерками венских стульев в руках. Один тут же протянула мне.
Чокались, ломали теплый хлебный багет, отковыривали на него ломти розового пате и мелового козьего сыра. В звездной ночи, осушив несколько трехлитровых канистр, говорил,и все разом и все сказанное казалось остроумным, смешным, и я сам, рот до ушей, голова- в бутафорском рыцарском шлеме,что-то по-французски доказывал соседям. Никто невыделял меня, я не был позорным туристом, пришельцем, каких в городе пруд пруди. Вроде галдящих прохожих, что с ослиными криками 'ия-ия' фотографировались на моем фоне. Лулу, будто невзначай, чтобы я не видел, посматривала на меня; так близорукий смотрит на картину-загадку, то скептически, то с удивлением и прищуром. Нутром я чуял эти быстрые взгляды и то, как они прогрессировали. В Америке я отчаялся понимать женские знаки, примирясь, что и мои сигналы для американок, что об стенку горох. Тут же шла азбука на понятном, давно знакомом мне языке.
Ночью мы набились в консервную банку Ситроена, я на чьих-то коленях, кто-то на моих. На углах, постепенно разгружая машину, прощались по-французски, с тройными клевками - щечка к щечке. Прощаясь последним, я сломал ритуал, впившись в мягкие губы Лулу. Не планировал, но был сладостно пьян - такое имелось удобное алиби. Работало не сознание, скорее, все та же азбука Морзе. Главное не это; главное то, что ответ сошелся: Лулу обвила мою шею, не отпуская. Она привезла меня к себе. Нажала выключательн на короткий момент осветилась слабосильной лампой дверь к консьержке, старый подъезд, клетушка трясущегося сетчатого лифта, клетушка квартирки. По-хозяйски, она забрала у меня из рук уже пустую бутыль.
– Ты первый, - и втиснула меня в огороженный угол, в парижские удобства, в то,что можно было б назвать совмещенным санузлом. С большой натяжкой. Там за все надо было тянуть н туалет и душ на цепочке, клеенчатые завеси на веревочке... Зато какой шарм н детали интерьера, все без исключения, демонстрировало гармоничный рисунок н мелкий цветочек. Розовое с голубым.
В углу, у тахты, мое внимание привлек длинный рулон. Я развернул его и обнаружил литографический план города Парижа семнадцатого века.
И тут началось...
Лулу уверяла, что я настоял зажечь все лампы, чтобы писать шедевр. Сначала широким коромыслом, по ее мерцающей коже, по всей длине от правой ключицы до бедра, я нанес серо-синюю Сену. Лулу терпела, ей было смешно и щекотно от кисточек и текущих по телу струек гуаши. Пьяный или нет, я тщательно выписывал имена, притягательные, как заборные надписи: Монтпарнас, Порт-Рояль, Сант-Марсель... Ими я очерчивал Лулу мягкой дугою снизу; в то время как рю Турбиго приходилась на край ее приподнятого бедра. Медленно, по ложбинке меж вздрагивающих грудей, по напряженной пупырчатой гусиной коже я проводил Риволи и Клиши; слева, под плечами зеленил лес Булонский, справа, между ногами - Венсенский...