Обелиск

Мамлин Геннадий Семенович

Ольга. Ой, Рая, что же все смотрят? Милицию надо позвать.

И снова удар Славы опережает удар Чомбе. Чомбе снова падает, но сразу поднимается, забирает у Федьки пустую бутылку, разбивает о постамент и, держа горлышко, как нож, снова надвигается на Славу.

(Не выдержав напряжения, кричит.) Милиция!

Слава неподвижен. Чомбе вот-вот замахнется, но, помедлив, неожиданно бросает осколок бутылки в кусты.

Чомбе. Ладно, девочки, без истерик. (Надевает берет.) Не

будем, Федечка, благородной компании мешать… Бывай, боксер. За нами не пропадет. (Вместе с Федькой уходит налево.)

Игорь(тяжело вздохнув). Храбрый ты, однако, паренек.

Роман(после паузы). «С левой ему дай», — провокатор.

Получив от брата подзатыльник, Миша убегает в глубину сцены и скрывается в темноте.

Ольга(подходит к Роману, стоящему на авансцене слева, тихо). Господи, я чуть со страху не умерла… Рома, я на танцы не пойду.

Роман. И я не пойду. Я тебя на скамейке за обелиском буду ждать. Ты немного проводи ребят и вернись.

Ольга. Ладно.

Роман(ко всем, небрежно). Я, пожалуй, домой пойду.

Ребята молча прощаются с Романом. Он уходит в глубину сцены.

Слава(сел на скамейку, помолчал). Испортили настроение, подлецы.

Игорь(добродушно). Расстраиваться из-за дерьма. Пошли, мужики. (Наигрывая на гитаре, уходит направо, увлекая за собой Ольгу и Раю.)

Некоторое время Слава сидит один. Возвращается Рая, становится у Славы за спиной.

Рая. Славка.

Слава. Ну?

Рая. Если ты такой честный и принципиальный, отвечай как на духу: ты мне почему записки в пятом классе писал?

Слава. Вспомнила! Нравилась, потому и писал.

Рая. А теперь?

Слава. А теперь не пишу.

Рая. Я спрашиваю: теперь нравлюсь или нет?

Слава(помедлив). А теперь я тебе не буду отвечать.

Рая. Невзирая на честность и принципиальность? Почему?

Слава. Потому, что теперь у нас паспорта в кармане и мы за такие ответы уже отвечать должны.

Рая. Ха! Замуж я тебя, что ли, зову? (Помолчав.) Славка.

Слава. Ну?

Рая. Почему это? Смотрела, как ты дерешься, и чувствовала, что у меня к тебе отношение растет. Как в американском кино.

Слава. Звону в тебе — со стороны поглядеть, черт знает что в голову придет. Ну чего ты легкомысленную дурочку разыгрываешь из себя?

Рая. А может, тех, что со стороны глядят, я в расчет не беру. (Помолчав.) Славка, а слабо меня поцеловать.

Слава. Дурь на тебя нашла?

Рая. Ага. (Закрывает глаза, ждет, подавшись

вперед. Несколько секунд спустя раскрывает глаза и видит, что Слава стоит с закрытыми глазами, с протянутой к ней за спину, но не обнимающей ее рукой. Рассмеялась.) Дурачок. Я ведь еще больше, чем ты, боюсь. (Убежала направо.)

Слава, словно стряхивая наваждение, потряс головой, сел на скамейку, встал и только тут заметил, что в трех шагах от него стоит мрачный Чомбе. Понимая, что Чомбе здесь не один, смотрит направо и видит медленно приближающегося к нему Федьку.

Чомбе. Говорил я, боксер, что за нами не пропадет.

Федька(поднял камень, свистнул кому-то, позвал). Эй, Сократ! (Замахнулся камнем.)

Слава инстинктивно присел, но камень полетел не в него, а вверх, в фонарь.

Одновременно со звоном стекла сцена погружается в темноту. Когда глаза зрителей привыкают к темноте, то на фоне прежде незаметного далекого фонаря они видят три тени. И с первым ударом начавшейся драки на танцплощадке громыхнул джаз.

По быстроменяющимся местами теням зрителю невозможно уследить за подробностями драки. Справа появляется четвертый силуэт. Он вмешивается в драку, но мы не в силах понять, противник это Славы или его друг. Драка продолжается в молчании до тех пор, пока на сцене явственно не сверкнуло лезвие ножа. Тогда мы слышим хриплый голос: «Брось, подлюга. Брось, говорю!», затем сдавленный стон. На некоторое время тени застывают и затем растворяются в темноте.

Долгая пауза. Затем справа, сквозь грохот джаза, пробивается тревожный, все нарастающий вой сирены «скорой помощи». Звук все ближе, он заполняет собой зал. И вот из-за кулис справа появляются фары автомашины, и в их ярком свете мы видим распростертое у постамента тело Славы.

Фары гаснут. Пауза.

Затем освещается кабинет директора школы. Анна Петровна — у окна, Миша пристроился с тетрадкой на кончике письменного стола.

Анна Петровна(диктует). «Но навсегда коллектив нашей школы сохранит память об учениках, погибших на фронтах Великой Отечественной войны…» Пожалуй, все… А ведь первый раз ты в этот кабинет сам пришел. Прежде приводили тебя.

Миша(помолчав). Спасибо, Анна Петровна. Я, значит, пойду?

Анна Петровна(вдруг). Устала я, Воробьев. Ус-та-ла. На пенсию пора. Как считаешь, Воробьев, пора мне на пенсию или нет?

Миша. На пенсию старух отпускают, а вы бодренькая еще.

Анна Петровна. Правильно. Бодренькая старушка еще. Утешай меня, Воробьев, утешай. Молодец.

Миша. Помните, я стекло мячиком разбил? Я через забор, и вы через забор. Я через овраг, и вы через овраг. А там крапива по грудь. Около мостика догнали меня.

Анна Петровна. Догнала. (Вздохнула.) Только не бодрость это, Воробьев, — долг. (Собирает в портфель бумаги, напевает.) «Мы вольные птицы, пора, брат, пора!..» (Положила руку Мише на плечо.) Ну?