Обещание
Шрифт:
— Чувак, ты разве не слышал? Вернон вчера ночью повесился в федеральной тюрьме. На чертовых шнурках.
Крис оцепенел.
— Что-что?
— Он умер, чувак.
— Нет! — Крис попятился от кучки заключенных, не сводивших с него глаз. — Нет!
И сразу же вернулся в камеру, где сидел со Стивом всего месяц назад.
Он вспомнил лицо Стива гораздо быстрее, чем мог припомнить лицо Эмили. Вспомнил сказанные им перед переводом слова о том, как поступают в Конкорде с убийцами детей.
К концу недели его тоже отправят в федеральную тюрьму.
Крис
Гас сразу же бросилась Крису на шею.
— Джордан говорит, что все идет хорошо! — ликовала она. — Лучше и не придумаешь.
— Тебя же там нет, — холодно ответил Крис. — А что еще ему говорить? Что ты выбрасываешь деньги на ветер?
— Зачем ему лгать? — удивилась Гас, присаживаясь на складной стул.
Крис, опустив голову, помассировал виски.
— Святой Джордан, — пробормотал он.
Они были в комнате одни. Обычно Гас приезжала раньше, но, пока шел суд, она успела съездить домой, к Кейт, и приготовить ужин, а потом вернулась к Крису. Он, похоже, был крайне возбужден. Взволнованная Гас вгляделась в лицо сына.
— С тобой все в порядке? — спросила она.
Он потер глаза и непонимающе уставился на мать.
— В порядке, — ответил он. — Я как огурчик.
Он принялся барабанить пальцами по столу, уставившись на конвойного, занявшего свой пост у лестницы.
— Джордан говорит, что я главный свидетель, — сказала Гас. — Он уверяет, что присяжные будут находиться под впечатлением моих слов, когда будут выносить оправдательный вердикт.
Крис хмыкнул.
— Очень на него похоже.
— Ты очень нервничаешь, — заметила Гас. — Как ни крути, Майкл оказал тебе сегодня неоценимую услугу. Он отлично поработал. Ты же знаешь, Крис, что и я сделаю все, даже встану на голову, чтобы вытащить тебя отсюда.
— Мама, послушай, присяжные могут не захотеть смотреть твои кульбиты. Они для себя уже все решили.
— Это безумие. Правосудие так не вершится.
— А откуда ты знаешь, как вершится правосудие? Разве справедливо, что я почти год сижу в тюрьме, ожидая суда? Разве справедливо, что мой адвокат ни разу не спросил меня: «Послушай, Крис, а что произошло на самом деле?» — Он поднял на мать холодные голубые глаза. — Об этом ты когда-нибудь думала, мама? Через день процесс закончится. Ты задумывалась над тем, в какой цвет выкрасишь стены моей комнаты, когда меня посадят пожизненно? О том, каким я стану в сорок, пятьдесят, шестьдесят лет, если буду жить в камере размером с платяной шкаф?
Крис замолчал, его трясло. По его дикому взгляду Гас поняла, что сын находится на грани истерики и начинает паниковать.
— Крис, — попыталась она его успокоить, — этого не случится.
— Откуда ты знаешь? — выкрикнул он. — Откуда тебе, черт побери, знать?
Краем глаза Гас заметила, что конвойный сделал шаг в их сторону. Она едва заметно покачала головой, и он вернулся на свое
— Дорогой, — успокаивала мать. — Я понимаю, почему ты так боишься…
— Нет, не понимаешь!
— Понимаю. Я твоя мама. Я знаю тебя.
Крис медленно повернул к ней голову — бык, готовый броситься на врага.
— Да? И что ты знаешь?
— Я знаю, что ты остался тем же чудесным сыном, которого я всегда любила. Знаю, что ты преодолеешь и это, как всегда преодолевал трудности. Знаю, что присяжные не осудят невиновного.
При этих словах Крис затрясся так сильно, что рука Гас соскользнула с его плеча.
— Но, мама, чего ты не знаешь, так это того, что это я застрелил Эмили, — негромко признался он. И с приглушенным всхлипом отвернулся и бросился к конвойному, который надежно запрет его в камере.
Гас расписалась у пропускника, миновала дежурного, который отпер дверь тюрьмы, дошла до машины и только тут упала на колени. Ее рвало. «Я твоя мама, — сказала она. — Я знаю тебя». Видимо, нет.
Она вытерла рот рукавом куртки, села за руль и принялась на ощупь тыкать ключом в замок зажигания. Крис сказал прямо, ясно как день. Он застрелил Эмили. И пока Гас защищала его от сплетен и клеветы, даже от отцовского безразличия, она сама оказалась в глупом положении.
В мозгу раздались звоночки: рубашка Криса в больнице, вся залитая кровью; нежелание сына общаться с доктором Фейнштейном; облегчение, которое он испытал, когда признался, что не склонен к суициду. Она уперлась лбом в рулевое колесо и тихо застонала. Крис, господи… Крис убил Эмили.
Как она ничего не заподозрила?
Она завела мотор и медленно выехала со стоянки перед тюрьмой. Она поедет домой и все расскажет Джеймсу, он знает, что делать… Нет, она не может сказать Джеймсу, потому что он расскажет Джордану Макфи. Даже скудных знаний Гас о криминальном праве хватило для того, чтобы понять, что это плохая мысль. Она поедет домой и сделает вид, что сегодня к сыну не приезжала. А утром все будет по-другому.
И она займет место свидетеля.
Гас внезапно пришло в голову, что, с юридической точки зрения, существует определенный иммунитет, который защищает жену от дачи показаний против мужа, но ничем не прикроешься, как щитом, чтобы не свидетельствовать против своего ребенка. Странно, поскольку ребенок — это человек, у которого твоя улыбка, твои глаза или, по меньшей мере, в венах которого течет твоя кровь. Но Гас скорее бы согласилась свидетельствовать против Джеймса, чем против Криса. И дело тут не в лжесвидетельстве, на ее измученный взгляд, а в том, что она мать.