Облачный атлас
Шрифт:
Вы, Архивист, выказываете эрудицию, для восьмого слоя совершенно необычайную. Я вот думаю, не встречалась ли вам эта фраза, впервые произнесенная государственным деятелем двадцатого века: «Пропасть не преодолеть в два приема».
Мы ходим вокруг спорных вопросов, Сонми. Давайте вернемся к вашему путешествию.
Долины Суанбо мы, придерживаясь окольных путей, достигли около одиннадцати часов. Опрыскиватели урожая распылили облака шафранового удобрения, затмившие горизонты. Хэ-Чжу опасался возможности попасть под Глаз-Спутник, и поэтому мы поехали по просеке на плантации Лесной Корпорации. Ночью шел дождь,
Лес покинул нас так же внезапно, как появился, и ландшафт стал более холмистым. Мы ехали на восток, к югу от нас тянулся хребет Вораксан, а к северу простиралось озеро Чхунджу. Вода в озере воняла из-за стоков лососевых прудов с сетевыми заграждениями. Холмы по ту сторону водного зеркала демонстрировали логотипы могущественных корпораций. Малахитовая статуя Пророка Мальтуса обозревала пыльную ложбину. Наш проселок проходил под скоростной трассой Чхонджу-Тэгу-Пусан. Хэ-Чжу сказал, что мы могли бы добраться до Пусана в пределах двух часов, если бы решились выбрать ее, но ползти по задворкам было безопаснее. Наша колдобистая, но лишенная Глаз дорога снова поднималась в горы Собэксана.
Хэ-Чжу Им не пытался добраться до Пусана за один день?
Нет. Приблизительно в семнадцать часов он спрятал форд на заброшенном лесном складе, и мы пустились пешком. Первая моя горная прогулка зачаровала меня так же, как первая поездка по Сеулу. Известковые выпуклости были густо покрыты лишайниками; из расщелин пробивались побеги пихты и рябины; облака свертывались, подобно свиткам; бриз благоухал натуральной цветочной пыльцой и живицей; некогда выведенные из генома бабочки вертелись вокруг наших голов, словно электроны. Логотипы на их крыльях через множество поколений мутировали в случайный набор слогов: маленькая победа природы над корпократией.
Я чувствовала себя вновь родившейся в иной стихии, которая столь же чужда фабрикантским прислугам, сколь незнакомы моллюскам альпийские луга.
Когда мы шли по голому уступу скалы, Хэ-Чжу указал куда-то вдаль через залив.
— Видишь его?
Кого? Я видела только скальную поверхность.
— Смотри-смотри, — сказал он, и вдруг возникли очертания великана, вырубленного в скале; он сидел в позе лотоса. Изящная рука была поднята в грациозном и многозначительном жесте. Удары боевой техники и стихий исказили, расщепили и его черты, но абрис был по-прежнему различим, если окинуть его взглядом целиком. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, кого напоминает мне это огромное резное изображение: Тимоти Кавендиша.
Хэ-Чжу это мое замечание очень позабавило и даже заставило улыбнуться — впервые за долгое время. Он сказал, что когда-то считал этого великана древним демократом или же бандитским главарем со склонностью к саморекламе, но на самом деле в допотребительскую эпоху ему поклонялись как божеству, предлагавшему спасение от бессмысленного цикла рождений и перерождений. Растрескавшийся каменный истукан из иной эпохи до сих пор
Зачем Им повел вас невесть где?
Про любое «невесть где» что-нибудь да известно, Архивист. Миновав великана со скрещенными в позе лотоса ногами и перейдя через горный кряж, мы вышли на прогалину, где увидели скромные зерновые посадки, одежду, сушившуюся на кустах, овощные делянки, грубую ирригационную систему из бамбука, кладбище. Пересыхающий водопад. Через узкую щель Хэ-Чжу провел меня во внутренний двор, вдоль стен которого стояли цветистые здания, подобных которым я никогда не видела. Очень, по-видимому, недавний взрыв прорыл в плитняке кратер, сорвал доски и продавил черепичные крыши. Одна из пагод не устояла перед тайфуном и повалилась на свою двойняшку. Ну, а той не давал упасть скорее плющ, чем деревянные крепления.
Здесь мы и найдем себе пристанище на ночь, сказал мне Хэ-Чжу. Этот монастырь стоял здесь на протяжении пятнадцати веков, пока корпократия после Столкновений не отменила всех религий, существовавших до потребительской. Сейчас это место служит убежищем для обнищавших чистокровных, которые предпочитают кое-как сводить концы с концами на горном склоне, чем жить в клоаках недочеловеков.
Значит, Союз укрыл свою переговорщицу, свою… мессию, в колонии рецидивистов?
Мессия: какой грандиозный титул для прислуги Папы Сонга!
Я услыхала позади нас царапанье по плитам: вслед за нами во двор, опираясь на плечо мальчика со шрамом от операции на мозге, ковыляла изрезанная морщинами крестьянка, возраст которой так же явно бросался в глаза, как у старцев времен Кавендиша. Мальчик, немой, застенчиво улыбнулся, увидев Хэ-Чжу, а женщина обняла его с материнской, по-моему, любовью. Хэ-Чжу представил меня Настоятельнице как мисс Ю. Один глаз у нее был молочно-белым, но другой — блестящим и наблюдательным; создавалось впечатление, что тебя рассматривают сразу двое. Она стиснула мои руки в своих; этот жест меня очаровал.
— Вас здесь так ждали, — сказала она, — добро пожаловать.
Хэ-Чжу спросил ее о бомбовом кратере.
Настоятельница ответила, что местное подразделение Единодушия использует их, чтобы набить руку. В прошлом месяце в небе появилась авиетка и без предупреждения выпустила ракету. Один человек погиб, несколько колонистов серьезно изувечены. Злодеяние, печально размышляла Настоятельница, или пилот заскучал, или, может быть, какой-нибудь разработчик увидел возможность построить на этой прогалине оздоровительный отель для чиновных и возжелал ее расчистить.
— Кто знает? — со вздохом заключила она.
Мой сотоварищ обещал выяснить, в чем дело.
Кем в точности были эти «колонисты»? Самовольными поселенцами? Террористами? Членами Союза?
У каждого колониста имелась своя история. Меня представили уйгурским диссидентам; пропитанным пылью фермерам из дельты в районе Хошимина; некогда респектабельным жителям городищ, разорившимся из-за политики корпораций; безработным уклонистам; тем, кто лишился своих долларов из-за умственных заболеваний. Самому младшему из семидесяти пяти колонистов было девять недель от роду, самой старшей, Настоятельнице, было шестьдесят восемь, хотя, заяви она, что ей триста, я все равно бы поверила — уж так ее пригибало к земле.