Облачный атлас

Митчелл Дэвид Стивен

Толстозадый наисладчайшим голосом ответил:

— Не представляю, драгоценная моя, почему это ее не убило.

Жена вяло бормотала непристойности, меж тем как муж обшаривал глазами мое тело, особо задерживаясь на выпяченной по геному груди, и расспрашивал у Хэ-Чжу, отдыхаем ли мы неподалеку от этого уединенного места или просто едем по делу.

— Ок-Кён Пхё, сэр, к вашим услугам.

Хэ-Чжу слегка поклонился и представился как пособник пятого уровня из бухгалтерского представительства «Игл», второстепенного подразделения корпорации.

Любопытство чиновного увяло. По его словам, он был менеджером Гольфового побережья между Пхёнхе и Ёндоком.

— Вы, Пхё, играете в гольф? Нет? Нет?! Гольф,

знаете ль, не просто игра, гольф — это двигатель карьеры! — Он стал расписывать дорожку Пэгам, где должны были вот-вот появиться одна или две вакансии, — она, мол, всепогодная, с пятьюдесятью четырьмя лунками, вылизанной зеленью и такими же озерами, как в знаменитых водных садах Возлюбленного Председателя. Его смешки вызывали у меня тошноту. — Мы перекупили этот участок, чтобы выселить местный нижний слой и присвоить весь водоносный горизонт почвы. Обычно членство там не получить ни за любовь, ни за деньги, если только ты не Смотритель, но вы мне нравитесь, Пхё, так что просто назовите в нашей приемной комиссии мое имя: Смотритель Квон.

Ок-Кён Пхё разразился потоками благодарности.

Польщенный Смотритель Квон принялся рассказывать историю своей чиновной жизни, но его жена швырнула свое мальборо вслед Зиззи Хикару, забралась в форд и надавила на сигнал. Попугаи с зебровыми перьями залпом взмыли в небо. Чиновный с горестной ухмылкой посоветовал Хэ-Чжу заплатить после женитьбы лишние доллары, чтобы получить право зачать сына. Когда он тронулся с места, я молилась Сиддхартхе, чтобы его форд снес барьер и свалился с моста.

Вы сочли его убийцей?

Разумеется. Более того, настолько ограниченным, что сам он этого даже не понимал.

Вот бы и ненавидели тех, кто подобен Смотрителю Квону, а не весь мир.

Не весь мир, Архивист: только Чучхе и корпократическую пирамиду, которые позволяют убивать фабрикантов так бессмысленно и легко.

Когда же вы наконец добрались до Пусана?

В сумерках. Хэ-Чжу показал на экссон-облака, которые проплывали над пусанским нефтеочистительным заводом, меняя цвет с арбузно-розового на угольно-серый.

— Вот мы и приехали, — сказал он.

Мы въехали в Пусан с севера, по фермерской дороге, не оборудованной Глазом. Хэ-Чжу поставил форд в гараж в пригороде Сомхён, и мы на метро добрались до пассажа на площади Чхоллён; там такие же скидки, что и в пассаже, расположенном в саду Вансими. Сама площадь меньше площади Чхонмё-Плаза, но после безмолвной пустынности гор она показалась мне очень оживленной и необычной. Няни-фабрикантки поспевали за своими чиновными подопечными; разгневанные пары стражей порядка преследовали разнеженные пары влюбленных; спонсируемые корпорациями 3-мерки старались затмить все остальные. На пестро раскрашенных задворках более старого пассажа было что-то вроде старинного карнавала, где уличные торговцы продавали разных диковинных тварей размером с ладонь, так называемых «друзей для жизни»: беззубых крокодилов, обезьянок, схожих с цыплятами, китов — подобных тому, в чьем чреве побывал Иона, — заточенных в литровые банки. Хэ-Чжу сказал мне, что эти «домашние любимцы» — старый трюк для надувательства простофиль: все они умирают через сорок восемь часов после того, как их принесут домой. Один циркач зазывал клиентов через мегафон:

— Подивитесь двухголовому Шизоиду! Поглазейте на мадам Матрешку и ее беременный зародыш! У вас перехватит дыхание от ужаса при виде настоящего, живого Мериканца — только не суйте пальцы в его клетку!

Чистокровные моряки со всего Ни-Со-Копроса сидели в барах без передних стен, под внимательными взглядами работников Своднической

Корпорации, и флиртовали с полуголыми утешительницами: гималайцы с грубой кожей, китайцы из Ханьданя, бледные и волосатые байкальцы, бородатые узбеки, жилистые алеуты, меднолицые вьетнамцы и тайцы. РекЛ Домов утешения обещали удовлетворить любую греховную причуду, какую только способен измыслить изголодавшийся чистокровный.

— Если Сеул — это верная супруга Председателя, — сказал Хэ-Чжу, — то Пусан — его бесштанная любовница.

Переулки становились все уже. Смерчики катали бутылки и жестянки, мимо спешили прохожие в капюшонах. Хэ-Чжу провел меня через потайную дверь, и мы поднялись по освещенному лампами туннелю ко входу с опускной решеткой. На окне сбоку была выгравирована надпись: МНОГОКВАРТИРНЫЙ ДОМ КУГДЖЕ. Хэ-Чжу нажал на кнопку звонка. Залаяли собаки, раздвинулись занавески, и в стекло, слюнявя его, уткнулись двое идентичных саблезубых. Я отпрянула. Какая-то небритая женщина оттащила их в сторону и вгляделась в нас. Ее лицо, покрытое драгоценными бородавками, при виде Хэ-Чжу осветилось узнаванием, и она воскликнула:

— Нун-Хель Хан! Прошло почти двенадцать месяцев! Неудивительно, если все эти слухи о твоих драках правдивы, пусть даже наполовину! Ну и как там Филиппины?

У Хэ-Чжу опять изменился голос. Я даже невольно обернулась, настолько грубым, скрежещущим сделался его выговор; убедилась, что рядом со мною по-прежнему был он.

— Тонут, миссис Лим, быстро тонут. Вы еще не передали мою комнату в субаренду, а? Или передали?

Вопрос его прозвучал лишь отчасти шутливо.

— О, у меня надежный дом, не беспокойся! — Она притворилась обиженной, листая бухгалтерскую книгу, но предупредила, что ей потребуется свежее вливание долларов, если его следующее плавание будет таким же долгим, как предыдущее. Откидная решетка поднялась, и она мельком оглядела меня. — Слушай, Нун-Хель, если твоя пушистенькая пробудет здесь больше недели, то плата будет двойной. Таковы правила дома. Нравится это тебе или не нравится, мне все равно.

Моряк Нун-Хель Хан сказал, что я задержусь только на ночь или две.

— Значит, в каждом порту, — осклабилась его домохозяйка. — Значит, это правда.

Она состояла в Союзе?

Нет. Ночлежные хозяйки за доллар продадут собственных матерей, а предательство Союзника принесло бы гораздо большую прибыль. Но, как сказал мне Хэ-Чжу, они также и ставят заслон праздному любопытству посторонних, обеспечивая великолепный камуфляж. Внутри нам предстал тускло освещенный лестничный колодец, в котором эхом отдавались звуки ссор и 3-мерок. Я наконец-то начинала привыкать к лестницам. На десятом этаже коридор, кишевший жуками-древоточцами, привел нас к обшарпанной двери. Хэ-Чжу извлек из ее петли обломок спички, который сам туда положил, и заметил, что управление подкосила опасная зараза честности.

В его квартирке имелся прокисший матрас, крохотная кухонька, шкаф с одеждой для разных климатов, расплывчатый кодак голых белокожих проституток, оседлавших Нун-Хеля и еще двоих моряков, сувениры из Двенадцати Мегаполисов и менее значительных портов и, разумеется, обрамленный кодак Возлюбленного Председателя. Измазанное помадой мальборо лежало на пивной банке, грозя свалиться. Окно закрывали жалюзи.

Хэ-Чжу принял душ и переоделся. Он сказал, что ему надо присутствовать на собрании ячейки Союза, которое продлится всю ночь, и предупредил, чтобы я держала жалюзи опущенными и не отвечала ни на стук в дверь, ни на вызовы по сони, если только это будет не он сам или не Апис с таким вот паролем: он написал на клочке бумаги слова «СЕ СЛЕЗЫ ВСЕЛЕННОЙ», а затем сжег клочок в пепельнице. В холодильнике есть небольшой запас Мыла, сказал он, пообещав вернуться утром, вскоре после комчаса.