Облака
Шрифт:
И уже ночью, проведя весь день в беге, он со смехом повалился, на какое-то, неведомо уже какое по счету поле. Просто ноги подкосились - вот он и рухнул, и не мог уже подняться, только лежал на спине, смотрел влюбленными глазами в звездное небо, да и шептал страстным голосом:
– Уж скоро встреча! Чувствую... быстрее, быстрее! Встретимся - ах, какая молния забрезжит!
И с этими словами погрузился в сон, полный стихами - он был окрыленным духом, и во сне, как в снегу, когда он смирился со смертью - он поспевал за рифмами. Он, Солнцу подобный, выплескивал
Он пылал, он взрывался, он ласкал, тек, летел, падал, взмывал, страдал, любил, чувствовал, целовал, обнимал...
* * *
– Здравствуй.
– Здравствуй.
Два голоса слились в один, в тот чудесный майский день, рядом с журчаньем фонтана, в зеленом, молодом парке.
Катя, как и в прошлом году, сидела на скамеечке, но рядом с ней загорали на солнышке, кушали мороженое, читали книгу Машенька и Петя.
– Ну, вот и встретились...
– тут Дима смутился, и вдруг понял, что все напрасно, и что сейчас он бросится с моста в реку.
Он даже не смел смотреть на нее, он бледный, тощий, грязный, во рванье; он стоял, сгорая от стыда, пред нею - такой возвышенной, недостижимой, святой Девой. От напряжения, от отчаянья, кровь потекла из носа, он пошатнулся; прошипел сдавленно, словно его душили:
– Извините. Я пойду...
Эта, неожиданно возникшая мучительная мысль давила его, в самый асфальт вжимала, все-все давила в болотную трясину: "Да нужен я ей такой! Где-то год носился, а теперь пробежал - вообразил себе невесть что! Да она, ведь, и позабыла давно про меня! Пробежал какой-то тощий оборванец, и надеется теперь на любовь! Дурак... Ну, теперь все кончено..."
В глазах его стало темнеть, и он, вдруг, увидел пред собой фотографию на которой маленькая девочка склонилась над первым подснежником...
Темно... как же темно вокруг... Он с трудом поднял голову, огляделся и обнаружил, что сидит в избушке сотрясаемой ветром, а неподалеку едва угадывается во мраке контур старухи с перерезанными венами.
И тогда Дима понял, что все бывшее от того мгновенья, как он увидел эту фотография, и до встречи у фонтана: все мираж - ослепительная, по количеству образов и чувств вспышка мозга.
В космосе умирающая звезда взрывается так ярко, что свет от того взрыва виден во всей галактике, а потом, взорвавшись, сбросив в этом взрыве все силы - звезда затухает уже навсегда.
– Лишь мираж, лишь виденье...
– шептал Дима, горько усмехаясь, а из темных глаз его выжигались жгучие слезы.
– Но, если это виденье, то и вся остальная жизнь моя - тоже всего лишь виденье. Да - вся жизнь, с хожденьями, со словами не значит теперь вовсе ничего. Все уходит, уходит безвозвратно... Весь мир - все формы его - все мираж, все тленно... Все кажется пред смертью мгновеньем. Быть может, я и правда облако, а все, что было - лишь бредовое виденье? Может, я просто, пролетело над заводскими трубами и на меня накоптила их ядовитая гарь?... А теперь я вырвусь... Куда, куда я вырвусь кругом мрак.
Покачиваясь,
– Скоро и я буду там же, где нынче ты...
Он вглядывался в ее испещренные морщинами, искаженные долгими страданьями, обезображенные болезнью черты и, вдруг, понял, что они приближаются к нему:
– Я понял - ты смерть,
И мне от тебя не укрыться,
И чувств и стихов круговерть,
Не даст от тебя, ведьма старая, смыться!
Лик все приближался, вот губы его раскрылись, вот сейчас прикоснуться к его губам, заберут остаток жизни...
– Нет, нет - я жить хочу...
– зашептал Дима.
Страшный лик заполнил все пространство, Дима попытался отдернуться, да было поздно - его коснулись губы...
А у смерти оказались мягкие, теплые, ЖИВЫЕ губы. От них тепло окутало Димино лицо, тело; сердце его часто и трепетно забилось.
Долог был тот поцелуй, и Дима жаждал, чтобы он длился целую вечность. Но он, все же, оборвался.
Лик Смерти отпрянул и тут Дима увидел, что глаза у Смерти теперь открыты.
Ах, что за очи он увидел!
Так, будто и не видел раньше ничего...
Тут увидел он весь лик ее сразу: это была она - дева у фонтана. Дева с белыми власами, да с лицом озаренным.
– Я умер?
– прошептал он.
– Нет, что ты - тебе просто стало плохо.
– звонким голосом молвила.
– Я так долго бежал к тебе. Год прошел со дня первой нашей встречи. С того мгновенья - я так ждал...
– Какой солнечный сегодня день.
– молвила дева, помогла ему усесться на скамеечку.
Рядом звенел фонтан, уходили вдаль солнечные аллеи дивной красоты парка, а на скамейке, рядом с Девой сидели двое детишек, с сияющими лицами. По небу двигались облачные горы; не было ни машин, ни города; только в отдалении, на горе, высился мраморный замок, с той же стороны доносились и голоса моря.
– Мы не виделись с тобою год?
– удивилась Дева.
– Но вы шли по дорожке, взглянули на меня. И так ваши очи засияли, что я подумала, что ослепну; вы вспыхнули так ярко, что на мгновенье потеряли сознание.
– Значит, все, что было... Да - это было лишь мгновенное кошмарное виденье.
– он взглянул на Деву и добавил.
– ...Оно вовсе не значит ничего, рядом с вами. Да, какая-то беготня; тленные, проходящие чувства... Нет я уже не помню ничего - все разминулось... все распалось... А кто эти дети?
– Это - мой маленький братик и сестра. А вот и "лис" с Томасом.
Двое: рыженький пес-лисенок, и пепельный котенок выбежали из соцветья трав.
– Так что вам привиделось?
– спросила Дева, дотронувшись прохладной ладошкой до его лба.
Дима попытался вспомнить, но уже не мог - просто какая-то вспышка.
– Да нет - ничего не было. А вы прекрасны.
– Спасибо.
– Как вас зовут?
– Я - Дева. А вы?
Тут Дима понял, что никакой он ни "Дима", а ПОЭТ. Так он и назвался: