Обман
Шрифт:
– А Паганини?
– Это мастер замедления. Когда-то Шуман написал концерт в стиле Паганини. Публика жила каким-то безумным напряженным ожиданием. Паганини считали неземным музыкантом, магом, чудом. Раздавался первый звук, и все были абсолютно уверены, что он не мог не быть волшебным, просто невероятным, словно явившимся из иного мира. Однако первый звук оказывался сдержанным, совсем тонким! И на этом разочаровании Паганини строил всю свою стратегию. Медленно и едва заметно он начинал священнодействовать, по мнению Шумана, сообщая публике магнитное возбуждение, Паганини все усиливал интенсивность возбуждения, пока у слушателей не перехватывало дыхание, и тогда он доводил их до откровенного неистовства.
– Магнитное возбуждение. Именно так
– У крысолова из Гамельна была только дудочка. В моем же распоряжении восемьдесят восемь клавиш.
– Не больше и не меньше?
– Именно так. Когда у меня еще была квартира, попробуйте угадать, по какому адресу я жил?
– Понятия не имею.
– На Октавиоштрассе. К тому же в доме номер восемь. Собственно говоря, квартплата оказалась слишком высокой, но я был вынужден с этим смириться, адрес-то обладал магнетическим воздействием.
– Иногда еще перезваниваетесь с Каролиной?
– Как вам это пришло в голову?
– Да вот пришло. Все же это персонаж из вашего прошлого.
– Нет. Это далеко не так.
– Она помогла бы нам?
– У нас есть тайный код. Будучи студентами, восьмого августа, то есть восьмого числа восьмого месяца, мы обязательно проводили концерт, как праздник – «88 клавиш». Студенты музицировали, всю ночь напролет. Когда я звоню Каролине по телефону и договариваюсь на восьмое восьмого, она точно знает, чего от нее ждут.
– О чем речь?
– Кое о каких вещах, которые могут меня спасти. Вам лучше о них не знать.
– Полагаю, это деньги и документы.
– Что-то у меня щиплет глаза. Наверняка из-за этого жуткого линолеума. Лизните меня в глаза.
– Что?
– Ну, быстрее. Чего вы тянете?
– Я вас люблю.
– Абрикосы, яблоневый цвет, редиска. Как приятно они пахнут.
– Сейчас вы напоминаете заспанного жука.
– Больше, больше, кричал юный Хэвельман.
– Вы могли бы заполнить концертные залы.
– Да, да. Моя музыка предназначена не для того, как говорил Шуман, чтобы служить фоном для беседы, а для наиболее образованных кругов, проявляющих уважение к артисту. Кроме того, мне по душе расточительность… В тот год лето выдалось дождливым. Небо напоминало свернувшееся молоко. Небо как матовое стекло. Иногда мы выступали перед пустыми и мокрыми скамейками, а на бетонном прямоугольнике носилось несколько скейтбордистов или скучавших отцов, которые в такие отвратительные воскресные дни поручали нам опекать своих младенцев. Но именно тогда я играл с максимальной концентрацией, так, словно в те минуты решалась судьба. Я не могу подыскать правильного слова, но сущность музыки была явно отмечена увлеченностью и… расточительностью. Такими качествами обладают великие певцы.
– Каллас и ей подобные?
– Каллас не в счет… В ее голосе всегда звучало острое, как алмаз, возмущение, этакое истеричное «noli me tangere». [8] Элла Фицджералд и Мэрилин Монро – вот они обладали увлеченностью, беспечным великодушием, безграничной щедростью. Например, для Мэрилин Монро была характерна мягкая интонация матери, поющей своему младенцу одновременно и по-детски и по-матерински, причем эта интонация сплетена из теплых, доверительных нот, позволяющих ощутить свою причастность. Она почти полностью растворяется в своем микромире, а пропеваемые ею ноты созвучны дыхательным движениям. Только попробуйте воспроизвести этот голос, и вы мгновенно ощутите все ее тело, ее вдохи и выдохи. Элла Фицджералд проделывает это, добавляя в свой вокал тепло и пространство. Совсем не важно, что она поет. В ее голосе неизменно присутствует теплый полет извлекаемого звука в бесконечном пространстве. Крылья моей души расправлялись и парили над лесами, испытывая притяжение родного дома. Шумана, наверное, никогда не спеть этим мелкотравчатым воображалам – сопрано, которые способны лишь вдыхать
8
Явление воскресшего Христа Марии Магдалине.
– Получается, что вы растратили впустую собственную жизнь.
– Вполне возможно. Знаете, в парке я часто наблюдал за одним человеком, который едва ли пропустил хоть один из наших концертов. Человек был очень старый и очень толстый, бросались в глаза нескладные брюки коричневого цвета, которые он носил, и рубашки из искусственного волокна. Он напоминал бегемота, но его движение поражало удивительной грацией. И знаете почему? Этот человек был в инвалидном кресле-коляске, которое не являлось примитивной штуковиной на больших колесах, разгонявшейся усилиями рук. Нет, это было чудо высокоточной электроники, способное одним нажатием кнопки маневрировать в любом направлении – вперед, назад, в сторону, приближаясь вплотную к любому предмету, причем соответствующие команды передавались по обычному электрическому шнуру, как у стандартной электробритвы. И вот этот массивный мужчина владел коляской, как настоящий виртуоз. Ни минуты не просиживал в ней неподвижно; непрестанно переключая режимы работы, то подкатывал к сцене, то отъезжал назад, чтобы никому не загораживать сцену; отодвигался чуточку вправо или влево, причем постоянное маневрирование выглядело как танец. Этот человек выделывал настоящие танцевальные па на электротележке с потрясающей легкостью и непринужденностью, хотя эти навыки он освоил скорее всего уже после того, как оказался привязанным к своей коляске. Вот так-то! Учеником по классу фортепьяно я был неловким и заурядным, а вот музицирующим на рояле авантюристом обрел элегантность. Может, это элемент расточительности? Пожалуй, да. Но только не мотовства! Расточительность в какой-то степени перекликается с обманом, с головокружением, с катанием на карусели. На карусели…
– На карусели. Почему вдруг на карусели?
– Не знаю.
– Смелее. Я пойму.
– Знаете, у меня даже ладони вспотели. Я и представить себе не мог, что музыка способна причинять боль, что она как тиски сжимает череп. Те его отделы, где все мельтешит, определяя восприятие света и цвета. Мне исполнилось, наверное, годика четыре или пять, когда мама взяла меня с собой на ярмарку. Она усадила меня в цепную карусель, а чтобы я из нее не выпал, вытащила шнурки из моих ботиночек. Да, именно так тогда назывались башмаки. Так вот, она привязала этими шнурками мои запястья за цепи. Я громко протестовал и даже плакал. А мама приговаривала: все будет в порядке, в полном порядке. А когда карусель пришла в движение, я подумал: сейчас я улечу и уже никогда больше не увижусь с мамой; она отпустила меня от себя, и я отправился в полет, как воздушный шарик…
– И вот вы уже не плачете.
– Я представил себе это безумное состояние: теперь всему конец, сейчас я умру в полете. И вдруг на меня накатилось ощущение счастья, страх умереть улетучился как-то сам по себе, словно некто переключил режим восприятия. Я закричал от удовольствия. Лицо было залито слезами. Раскинув в стороны руки, я уже не хотел больше опускаться вниз, никогда в жизни. И в то же время мне хотелось побегать по жалкой грязной земле, рассекая окружающие меня пыль и зловоние.
– С некоторых пор я понимаю, что вы имеете в виду.
– Потом я кричал так громко, что моя мама заставила меня раз двадцать ускорить отхождение газов… Я был так возбужден, что всю следующую ночь не мог заснуть. Кругами носился по комнате, пока отец ругался с матерью, упрекая ее в том, что она вконец замучила ребенка. А мне больше всего на свете хотелось распахнуть окно, чтобы просто скрыться где-нибудь в ночи.
– Расправить крылья души.
– Совершенно верно.
– Вам отец часто играл на фортепьяно? Я имею в виду дома.