Обман

Айхель Кристин

Все прошло быстро. На этот раз у меня. Была совершена ошибка. Не хватило профессионализма. Она говорила какие-то пустые слова, которые меня восхищали. Складывалось впечатление, что она даже немного разбиралась в музыке. Она подсмеивалась над игравшим в баре пианистом, который пытался ритмизировать свои незатейливые аранжировки. Ей были знакомы Гершвин и Коул Портер. И вдруг она сказала, что отправит меня на тот свет. Я расхохотался в ответ (вот ведь идиот) и, едва сдерживая смех, спросил – может, она под платьем прячет кинжал или держит в своей сумочке пузырек с ядом? Она тоже рассмеялась, ответив: да что вы, разумеется, нет. В отношении вас я придумаю что-нибудь особенное, только для вас, но прежде мне хотелось бы познакомиться с вами поближе, чтобы вы активнее цеплялись за жизнь и прежде всего за меня, если я сделаю задуманный шаг. Иначе все утратило бы смысл, не так ли? Потом я привел ее в свой номер, и это была моя вторая ошибка. Я оказался не в состоянии хоть чуть-чуть задуматься о будущем, о том,

какое это может иметь продолжение и чем кончиться. Я хотел ее, только ее. Уже в лифте я набросился на нее, а когда мы наконец переступили порог моего номера, половина нашей одежды оказалась на полу уже в прихожей. Проснувшись на следующее утро, я понял, что она все перерыла. Мои вещи были аккуратно разложены, в шкафах все оставалось в порядке, даже более чем в надлежащем порядке. Имело место только едва заметное отклонение от намека на беспорядок, связанный с ноской вещей. Я встревожился. Потом обнаружил записку: «Завтрак в половине второго в кафе курзала, зализываю свои раны, Кокин». Мы перешли на ты. К сожалению, это была третья допущенная мной ошибка. В половине первого я сидел в кафе. Я испытывал волнение, как конфирмант перед причастием. Я дважды пересаживался, потому что облюбованные мною столики оказывались не самыми удобными, а в четверть третьего у меня так разболелась голова от чтения меню, что, вскочив, я стал расхаживать взад и вперед перед террасой и кафе, по все более вытянутой дуге, ибо откуда-нибудь она должна была появиться, значит, я обязательно увидел бы ее еще до нашей встречи, чтобы таким образом хотя на несколько секунд продлить время нашего свидания. Так я сходил с ума. И вот она внезапно появилась передо мной. Это было ровно в три часа. Она вынырнула из парка. Она была слишком легко одета для этого осеннего, хотя и теплого солнечного дня. Мне бросились в глаза ослепительно белое платье, надетое на пышную нижнюю юбку, белые носочки и лаковые туфельки. Под впечатлением увиденного меня охватило страшное возбуждение. Поэтому миновало еще мгновение, прежде чем до меня дошло: что-то тут не то, не вписывается в общую картину. И прежде чем я задал себе вопрос, в чем дело, я успел внимательно рассмотреть ее платье, прическу и выражение лица. Но ни первое, ни второе, ни третье не вызвало, нет, не вызвало во мне протеста или раздражения, чтобы затем обернуться возрастающей паникой. Нет, раздражителем служило то, что она не только не спешила, несмотря на опоздание, несмотря на договоренность о встрече с мужчиной, бросившимся ей в ноги. Нет. Она плелась, нарушая ритмичность походки, определяющей некую цель даже самых неторопливых гуляющих. Она просто тащилась, словно не зная куда, не отдавая себе отчета в бесцельности своего пути, как будто ее подгонял унылый и в то же время солнечный осенний день, тот самый, который по ее желанию посвящался праздному времяпрепровождению в кафе, а может, в каком-нибудь ювелирном магазине или у парикмахера. Я замер. Стоял и поглядывал на нее. Я понимал, что теперь следовало реагировать только так: не теряя времени бежать отсюда прочь. Однако я стоял как вкопанный. Ее холодная рука коснулась моего сердца, но только на мгновение, и его хватило, чтобы она увидела, заметила меня, и вот теперь она ускорила шаг, постепенно переходя на бег, как бы подтанцовывая на опереточный манер. Такие вычурные шажки неприемлемы для истинно спешащих, как и для тех, кто мечтает стать профессиональной актрисой. Черт его знает, может, это обернулось моим первым унижением, которое она инстинктивно причинила мне своей извращенной походкой. Ты только посмотри, мамочка, как я торопливо, хотя и без толку, сучу ножками. Я тоже не понимаю, почему не получается быстрее… Тем не менее я бросился к ней, поцеловав пару минут спустя в дамском туалете вначале ее лаковые туфельки, а потом носочки. Затем мы объелись мороженым. Мы без устали кормили друг друга до тех пор, пока на ее платье не появились пятна из земляничного, ванильного и шоколадного сортов мороженого. Я едва удержался от вопроса, почему она так плелась вместо того, чтобы погрузиться в мои объятия. На следующее утро я принялся паковать свои чемоданы. Скоро снова буду здесь, проговорил я. Но она рассмеялась, добавив: распаковывай, просто выкладывай все снова.

– Как же она выглядит?

– Не знаю, действительно не знаю, каждый раз по-разному. Глаза у нее просто необыкновенные, знаете, непередаваемые, они реагируют на малейшее изменение освещенности. Я часами наблюдал только за ее зрачками, которые то сужались, то снова расширялись. Они дышали, буквально дышали, по-другому и не скажешь, как самые интимные части тела в состоянии возбуждения. Меня охватывало безумие, когда я ощущал эту энергетическую подкачку, наблюдал за светло-зеленой радужной оболочкой ее глаз и черным зрачком, черным, как шахта, в которую я провалился словно в кошмаре, когда ступня теряет под собой твердую опору и тебе самому в глубочайшем забытьи кажется, что живая нога из человеческой плоти проваливается в пустоту и ты все дальше летишь в бездонную преисподнюю…

– Именно в бездонную.

– Я ничего не знал о ней, мы ведь познакомились совсем недавно, до безобразия недавно и поэтому придумали себе общее прошлое, основанное исключительно на кинофильмах, книгах и музыке. Может, ты помнишь популярный в ту пору

фильм с Аленом Делоном в главной роли. Да, разумеется, он был одинок и красив. Ты помнишь, как заявили о себе Фрэнк Синатра и Дин Мартин (легко вспомнить, но трудно забыть). Ты помнишь едкий запах школьных физкультурных залов, жалкое состояние половой зрелости? И хотя она моложе, значительно моложе меня, по возрасту, как принято выражаться, годилась бы в дочери, – тем не менее нас связывало общее прошлое, и мы оставались рядом на протяжении всей нашей жизни, ибо обожали одних и тех же артистов, любили одни и те же дурацкие песни и всякую прочую дребедень. Мы были как бы сиамскими близнецами, разделенными после рождения, независимо от разницы в возрасте. Мы представляли собой два биографических сгустка, наконец-то слившихся в один мощный поток, бушующий, неудержимый и судоходный. На этих бурных волнах неслись наши бумажные кораблики, собачьи глаза Аль Пачино и аккордеонисты Дина Мартина, а также полоски на концертном костюме Джинджер Роджерс. Когда Фред Астер объявлял о невесомости, мы в один голос возглашали «ты еще помнишь?» как сестрички, сентиментальные, мечтательные, и этот поток не иссякал вплоть до сегодняшнего дня.

– Тогда, стало быть, я всего лишь паромщик?

– Вы другая.

– Вы повторяетесь.

– Я устал.

– Я еще никогда не ощущала себя такой бодрой.

– Пощадите меня.

– Необычная просьба…

– О Порти, как тебя люблю, ты должен от нее меня спасти, не дай ты мною завладеть, не дай свести меня с ума. А если ты меня удержишь, принадлежать тебе я буду навсегда.

Мне не суждено его увидеть, но и этого уже достаточно. Мне и так пришлось все разрушить, что остается другим, если ничего больше нет. Мне пришлось рвать письма, черный шелковый шарф. А вот сделанные на «Полароиде» фотографии даже не удалось разорвать на части, пришлось их резать ножницами, было больно на это смотреть. Потом я попробовала сжечь клочки бумаги, но опять ничего не вышло, каждый раз с клочков бумаги на меня смотрели то рука, то губы. Потом слегка обуглившиеся листочки я разбросала по разным мусорным корзинам. Мне было больно сознавать, насколько я упорна.

– Значит, последняя ночь.

– Госпожа, давайте без мелодрам.

– Почему же? Это ведь последняя ночь. И я не уверена, хочу ли пожелать себе пережить эту ночь.

– В эту самую ночь вы сохраните радость жизни. Целиком и полностью доверьтесь мне.

– В жизни мелодрама встречается чаще, нежели трагедия.

– Я жду, принцесса.

– И что это за игра?

– Это вовсе не игра.

– Значит, конец.

– До конца далеко. Любовь живет вечно.

– Ах, ну разумеется.

– Нет, нет. Этот лозунг я как-то увидел в одном борделе, в Ольденбурге – вышитый крестиком в цветной гамме безрадостного кухонного интерьера, да еще на общем сером фоне. Скорее всего подарок благодарного клиента.

– Стало быть, это всего один раз и никогда больше? Париж гибнет, а Рим горит?

– Да, принцесса, именно так.

– Помедленнее, пожалуйста. Не гоните так.

– Боже мой, мы же не связаны супружескими узами.

– Мне просто хочется достичь цели. Это значит, мне не хотелось бы это форсировать.

– Вам нечего опасаться. Скорее мне надо бояться.

– Вы считаете, она стремится вас погубить?

– Да.

– Она дочь Хризантемы?

– Да.

– Кокин с ее поблескивающими глазенками и шелковистой кожей.

– Да.

– Печенье для гурманов.

– Да, да.

– Когда она назвала вам свое имя?

– Утром после съеденного мороженого. Она была свидетельницей того, как я в последний раз встречался с ее матерью. Тогда она меня увидела. А я ее нет.

– Ну и?…

– Звонили все набатные колокола, от рождественских до похоронного звона. Но до моего слуха доносилась только музыка, тихий ласковый звон пронзал мою душу.

– Что ее ожидает?

– Понятия не имею.

– И тем не менее вы едете туда?

– Она держит меня в руках. Ей известно, как погибла ее мать. Она подготовила мое бегство, позаботилась об автомобиле. И у нее есть деньги. Еще потребуется немного времени, прежде чем я подберусь к деньгам Лизы и Эльзы. Это мой единственный шанс.

– Стало быть, речь идет не о Кароле в шапочке Красного Креста?

– Нет.

– Какая роль предназначена мне?

– Понятия не имею.

– Кто знает, может быть, я неплохая секундантка.

– Может быть, неплохая помощница егеря. Пожалуйста, не забудьте положить несколько дубовых листьев в мой кровоточащий рот.

– Как умерла Хризантема?

– Об этом потом, пожалуйста.

– «Потом» сжимается. С каждым метром, который мы преодолеваем на этом безутешном шоссе, «потом» превращается в мало что значащее ничто.

– Вы говорите уже как я.

– Кто же я?

– Нана.

– Вы устраиваете настоящую гонку.

– Ошибка номер сто три. Впрочем, сейчас это уже не так важно. А вы-то кто?

– О чем вы?

– Вы кто? И кто я?

– Маленькая серая жемчужинка в вашем колье.

– Как поэтично.

– Мне так не кажется. Маловероятно, что именно крохотная серая жемчужинка не соскочит с нитки, равно как и другие жемчужинки.

– Вас зовут, кажется, фрау Майнц или?

– Вы что? Сходите с дистанции?