Обманщик
Шрифт:
С тех пор прошло много лет, но в памяти Моше не осталось почти ничего. Женитьба на девушке из того же киббуца, четыре войны, ранение, рождение сына, ну, пожалуй ещё та история с телефонисткой... И работа, каждый день подъём в пять, зарядка, пробежка по улицам, черный кофе, завод. Годы Моше отмерял по обуви, нещадно съедаемой стружкой от брони, которую обрабатывали на его участке. Две пары - и год прошёл.
Давно отнесли на бней-браковское кладбище отца, ушла мать, с улыбкой на пожелтевшем от страшной болезни лице. Улица застроилась корявыми домами, битком набитыми постоянно шумящими детьми. Шутка ли - в каждой
Впрочем, с соседями Моше и его жена Хэдва, уживались довольно хорошо. Гармонию подчеркнутого невмешательства в чужие дела нарушали только утренние пробежки Моше. В будни его волосатые ляжки могли лицезреть лишь почтенные отцы семейств, бредущие на "ватикин", молитву перед восходом солнца. Завидев Моше, они плотнее запахивались в таллит и отводили глаза в сторону. Их жены и дочери в этот момент ещё наблюдали приход Машиаха в сладком мареве утреннего сна. Хуже обстояло в субботу и праздники, когда жены и дочери, а вместе с ними жёны и дочери гостей с самого утра высыпали на улицу, непринуждённо располагаясь под окнами. Но Моше не уступил. Словно гордый буревестник из поэмы русского революционера, в переводе Хаима Бялика, он парил над толпой, высоко поднимая ноги в кроссовках "Адидас".
Единственный сын Моше и Хэдвы после службы в армии отправился путешествовать по Индии, да так и застрял где-то в районе Катманду. Иногда от него приходили письма, вернее открытки с видом живописного обрыва в Гималаях и парой строк, из которых "здравствуйте, мама и папа" и "привет всем нашим" составляли половину.
В такие дни Хэдва встречала мужа у калитки. Она бы примчалась к нему на работу, чтобы поскорее вместе прочитать долгожданную весточку, но на военный завод посторонних не пропускали.
Поговорить по душам, поделиться или просто посплетничать Хэдве было не с кем. Подруги её юности как-то сами собой рассеялись после замужества, а Моше дружбу ни с кем не водил.
– Ты - мой друг, - повторял он Хэдве; - лучший, любимый и единственный. И больше мне никто не нужен.
После смерти свекрови Хэдва задумала переехать в другой город.
– Они какие-то ненормальные, - жаловалась она мужу после очередной попытки заговорить с соседками.
– Кроме недельной главы Торы и проблем исполнения заповедей их ничто не интересует.
Но Моше не соглашался.
– Когда мой отец построил этот дом, в Бней-Браке не было ни одной синагоги. Пусть они уезжают, а я останусь на своём месте.
Рождение сына, его болезни, первые шаги и детские словечки на несколько лет скрасили одиночество Хэдвы. Но мальчик подрос, и Моше, следуя примеру отца, отвёз его в тот же киббуц. В доме опять наступила тишина, нарушаемая лишь гудением холодильника.
Двое встречали Моше после работы: жена и кот Метушелах. Он был невероятно, невозможно стар. Его принесла в дом ещё покойная мать Моше. Поначалу это был игривый, забавный шарик из серой шерсти, затем грозный охотник за воробьями и ящерицами. Даже на бедуинских коз он рычал, хищно и свирепо, принимая их за сильно вымахавших мышей. С годами прыть ушла, а шерсть свалялась. Кот все чаще лежал на подоконнике, сонно поглядывая на голубей в палисаднике. Постепенно он превратился в смирное домашнее животное, затем в полосатый коврик, а потом в часть пейзажа. Хэдва его застала глубоким
С тех пор прошло почти двадцать лет. Кот всё ещё жил, почти не двигаясь, с трудом принимая пищу. Когда Моше говорил, сколько ему лет, никто не хотел верить. И только реб Гедалия утверждал, будто в него вселилась чья-то высокая душа.
– Бери пример со своего кота, - говорил он Моше, когда они иногда встречались по утрам.
– Он у тебя, наверное праведник, по своей кошачьей линии, если дожил до такого возраста. А ты?
– И я готовлюсь, - отвечал Моше.
– Полезная, здоровая пища плюс физическая активность - залог долголетия!
– Ну-ну, - говорил реб Гедалия, - ну-ну. Лучше всего мы умеем обманывать самих себя.
Моше поправлял трусы и бежал дальше, оставляя старика наедине со своими проповедями.
Беспощадное лето сменяла солнечная зима, облака и тучи, казалось, навсегда эмигрировали в более прохладные страны. Синоптики постоянно обещали понижение температуры в конце не дели, но неделя подходила к концу, а жара не спадала. Наверное, они говорили это из милосердия, из высокой и бескорыстной любви к страдающему человечеству. Сын надолго застрял в Бирме, угодив в секту к какому-то гуру. До пенсии оставалось ещё много лет, а вечный Метушелах все так же приоткрывал глаз и беззвучно мяукал, когда Хэдва ставила перед ним блюдечко с куриной печёнкой. И вдруг...
Два года назад у Моше обнаружили рак желудка. Вначале его обманывали, рассказывая явные сказки неестественно бодрыми голосами. Он верил, хоть интонация казалась ему подозрительной.
Однажды ночью он проснулся, услышав из другой комнаты с трудом сдерживаемые рыдания. Хэдва разговаривала по телефону со своей матерью:
– Скоро, - говорила она, произнося это слово с каким-то незнакомым выражением - профессор говорит, что уже скоро...
Нельзя сказать, что Моше боялся смерти. Как и всякий здоровый человек, он отгонял от себя мысли о ней, где-то внутри полагая, что будет жить вечно. В те короткие секунды, когда ему в голову приходили мысли о неизбежности конца, он переполнялся клубящимся ужасом перед неизвестным. Но вот определился срок, стала понятной причина, и он даже как будто обрадовался.
Теперь Моше знал конкретно, чего бояться и чего ожидать.
Лежа навзничь на больничной койке, он рассматривал пустой грязно-желтый потолок. Внезапный сон о детстве словно сорвал печать с одной из дверей в памяти, выпустив на свободу демона воспоминаний.
...Той ночью ему не удалось заснуть. Ходил по кухне, пил воду и снова ходил, тихо, почти беззвучно, боясь разбудить Хэдву. Телефон как ни в чём не бывало стоял на своём месте. Его черная пластмасса почему-то напоминала Моше судейскую мантию или сюртук раввина.
Утром он пошёл к реб Гедалии. Последняя надежда. Реб Гедалия, на улице сморщенный маленький старичок, в своей синагоге показался Моше чуть ли не великаном. Том Талмуда в его руках выглядел игрушечным. Борода густого белого цвета и распушенные пейсы окружали лицо, как облака окружают луну.
Выслушав рассказ Моше, он молча открыл книгу и отчеркнул ногтем начало и конец абзаца.
"Каждый день два ангела взлетают с подножия дерева жизни и смерти. Первый направляется к югу, второй спешит к северу.