Оболочка
Шрифт:
— Я хочу кое-что у тебя спросить, — сказал он, и у Хендерсона екнуло сердце. — Ты… только ты сразу скажи, если считаешь, что я не должен был даже спрашивать… но ты переспал бы с Элизабет, если бы она захотела?
Хендерсон не мог выдавить из себя ни слова. Блур выкинул окурок.
— Ладно, кажется, я не должен был спрашивать. Проехали и забыли, ага?
Хендерсон все еще не мог подобрать нужных слов.
— У нас был длинный и напряженный день, — добавил Блур. — Нам надо как следует выспаться. Завтра мы должны отыскать
— Я еще посижу немного, — сказал Хендерсон, потому что ему не хотелось лезть в палатку, пока Блур еще не заснул. — Я недолго.
Хендерсон проснулся на заре, озябший и голодный. Блур уже встал и даже успел собрать рюкзак, но самого его не было видно. Хендерсон заставил себя выбраться из спальника и глотнул минералки — бутылка была у него в рюкзаке. Он натянул одежду и сделал несколько ленивых отжиманий. Блур объявился, когда Хендерсон пошел отлить на краю поляны, и они быстро собрались, не рискнув сказать друг другу ничего, кроме «доброго утра».
Ближе к полудню они набрели на кролика, или, точнее, — на кроличью шкурку. Кто-то сожрал все мясо — кости были разбросаны рядом — и отшвырнул шкурку в сторону, вывернув ее наизнанку. Блур поднял ее за краешек и держал до тех пор, пока она не вывернулась на лицевую сторону, как тряпичная марионетка-перчатка.
— Дикая кошка, — сказал он.
— Правда?
— Они все-таки хищники, а не домашние киски. — Блур вертел кроличью шкурку в руках, так что голова, которая осталась неповрежденной, моталась туда-сюда. — Хорошо, что домашние кошки вот так вот не могут.
Они углубились еще дальше в чащу. Как и раньше, Блур шел впереди, а Хендерсон как можно внимательнее вглядывался в сумрачные просветы между высокими соснами. Чем скорее они найдут эту кошку, тем скорее вернутся домой. Он вдруг встревожился, не понятно — с чего. Ему хотелось как можно скорее добраться до телефона, позвонить Элизабет и спросить, как она себя чувствует. Обычно ее менструации были короткими — два или три дня максимум, — но при этом слегка болезненными, и они с Хендерсоном всегда праздновали их начало как доказательство, что их пронесло и в этом месяце тоже. Они соблюдали все предосторожности, но все равно слегка беспокоились, пока у нее не начиналось.
Дело близилось к вечеру. Они как раз собирались остановиться, чтобы перекусить, и тут наткнулись на мертвую ласку. Она была разделана так же тщательно, как и кролик. Блур торжествующе поднял шкурку, всем своим видом давая понять, что успех и хорошие денежки им обеспечены.
— Сам Кертин не сделал бы лучше, — сказал он, вертя шкурку в руках.
— Что ты имеешь в виду?
— Его профессию. Он снимает с животных шкуры — разумеется, с мертвых животных — и потом использует их скелеты, чтобы сделать форму, обычно из стекловолокна, если только животное не
— Однажды он пригласил меня к себе в мастерскую. Он тогда набивал пуму, которую ему передали из зоопарка. Пума померла от старости, и он должен был сделать чучело для какого-то там музея в Уэльсе. Насколько я понимаю, чтобы сделать чучело большой кошки, нужно несколько недель, но я был у него в тот день, когда он снимал с нее шкуру.
Блур отставил в сторону свою бумажную тарелку и закурил. Тени вокруг поляны сгущались, небо постепенно темнело, хотя время было еще не позднее — около шести.
— Он повесил труп вверх ногами на цепь, прикрепленную к балке на потолке. Знаешь, это удивительно: как легко сходит кожа. Он слегка тянет, она сходит на дюйм, он опять тянет, она опять сходит, и так — до конца. Потом он взял скальпель и осторожно очистил шкуру от жира и хрящей. Это так странно — смотреть на освежеванную тушу, безглазую… когда видны все мускулы и сухожилия. По-своему это даже красиво.
Хендерсон поставил на примус котелок, чтобы хоть чем-то себя занять и не смотреть на Блура, на лице которого отражалась странная смесь отвращения и восхищения.
— А что он делает с тушей? — спросил Хендерсон.
— Он вызывает людей с живодерни. Они приезжают и забирают ее. А если животное очень маленькое — птица там или ласка, — тогда он просто выбрасывает тушку в поле. Наверное, у его мастерской ошивается целая стая довольных и толстых лис.
— То есть те чучела из музеев — это совсем не животные, а просто шкура с чем-то вроде гипса внутри?
— Точно. Кертин обычно использует пористый пластик. Он такой легкий, что здоровенного тигра запросто можно поднять одной рукой.
— Как-то даже и неинтересно, правда?
— Да нет. Все зависит от того, что ты считаешь сущностью животного — шкуру или тушу. Потому что, когда ты снял шкуру с животного, у тебя остаются две вещи: кусок мяса и шкура. Собственно, ты только шкуру и видел, когда животное было еще живым.
— Но это лишь оболочка.
— Каждый из нас — та же самая оболочка. — Блур как-то странно скривился, прикуривая очередную сигарету. — Что тебе было бы приятней увидеть в музее… или дома в гостиной, уж если на то пошло., окровавленную тушу или набитую шкуру? Лично я знаю, что мне больше нравится.
Логика Блура показалась Хендерсону не особенно убедительной. Да, профессионально сделанное чучело в стеклянной витрине эстетически более привлекательно, чем кусок окровавленного мяса. Но если выкинуть сердце зверя в мусорную корзину и выскрести мозги у него из черепа, то можно ли называть то, что осталось, животным — пусть даже и чучелом животного?
— Так что насчет моей жены? — внезапно спросил Блур. — Как на твой взгляд, она привлекательная женщина?
Хендерсон попробовал подобрать наиболее подходящий ответ, но в конце концов пробормотал: