Обратный адрес
Шрифт:
Ни в письме, ни на конверте обратного адреса не было. Забыл написать, паразит. Спешил, наверно, либо пьяный был.
Приглашает, а куда — неизвестно…
Только на дегтярно-чёрном почтовом штемпеле удалось прочесть расплывчатое, далёкое слово: Тайшет.
Нет, Федор ещё не зацепился. Но письмо бросил в печку без всякого сожаления. Пригодится дрова разжигать…
14
Отцвела алыча, облетели помалу белые лепестки.
Он заметил это поздним вечером, когда сидел, облокотившись, у раскрытого окна. В густой бархатной
Спать не хотелось. Федор несколько раз ложился в кровать, снова поднимался и курил у окна, курил теперь по бедности тоненькие гвоздики «Байкал». А когда наконец угрелся под старым ватным одеялом, пахнуло из глубин памяти теплотой утренней зари над тем, прежним омутком у брода, лёгкими туманами, рыхло просачивающимися в камыши, и запахами живительной береговой прели. На заревой глади омута всплёскивала краснопёрая рыбёшка, медленно расходились плоские круги, и на острых перьях чакана и осоки покачивались глазастые стрекозы.
Возможно, все это снилось Федору, но тогда явно не прав был тот лектор из общества, что рассказывал когда-то о природе сновидений. Он утверждал, что все эти?картины и образы человек успевает вообразить в самый последний миг перед пробуждением… Нет, тут целую жизнь можно пропустить в памяти, то замирая в восторге, то маясь в бессильном отчаянье.
Стояла над водой в лёгком сарафане девушка с покатыми плечами, вся в бликах восхода… Федор не видел ни её лица, ни хорошо знакомых босоножек, мытых молоком, но почему-то сознавал отчётливо, что это была она, Нюшка, первая его любовь, первое его недоумение и первая же горчайшая обида, та, что на всю жизнь.
Она заходила в воду медленно, ощупью, чуть покачиваясь, на ходу сбросив сарафан и оглаживая скрещёнными руками плечи и груди. А вода откачнулась, замерла в сладком изумлении, и вдруг жадно хлынула навстречу, воркуя и ластясь у девичьих коленей.
Ах, чёрт! Федор замычал и дважды повернулся в постели, одеяло поехало, и, может, именно поэтому стало вдруг холодно, как будто прижался он к мокрому, вовсе не сопротивлявшемуся и равнодушному телу.
Во сне Нюшка была слишком печальна, покорна и холодна. И не было в ней даже страха потерять его… Никак не соглашался он на такую любовь!
Эх, Нюшка, Нюшка, Аня Самосадова! Губы-то у тебя были когда-то нецелованные, горьковатенькие, что же ты продешевила так, дура?
Если это и был сон, то неимоверно длинный и муторный, тянувшийся целую вечность. Потому что очень уж долго шли они лесом, взявшись за руки, продираясь в зелёной гуще, а потом неизвестно как он потерял её… Потерял! И тогда-то оказалось, что не достаёт чего-то в жизни. А в руках Федора неизвестно откуда взялся топор. И Федор неизвестно почему решил, что виноват во всём лес и надо весь этот лес вырубить к чёрту, чтобы отыскать Нюшку, а может, и не Нюшку, а ту, другую, что входила сейчас в парную утреннюю воду, купалась в заре…
Все свершалось неизвестно почему. Сон был, как жизнь, и жизнь была вроде дурного сна.
Он рубил лес. Он сносил дубы и кусты орешника в один замах, как древний силач, расшвыривал ветки,
— Законно! Пор-рядок! Годи-и-ится! Ну, ты и даёшь!
А лес хохотал и издевался петушиным клёкотом:
— Да куда он денется? Куда денется?!
А потом Федор выдохся, глянул вокруг и увидел вдруг, что рубит он не дремучие дубы и осины, а давно уже вломился в свой собственный, одичавший уже порядочно сад. И тонкие яблони падали под топором молча, неслышно, без всякого треска и шума, как и полагалось им падать во сне. С удивительным равнодушием падали яблони, и Федор так же равнодушно смотрел на этот нелепый лесоповал.
«А пускай будут дрова! — сказал он с сонным бесстрастием. — Один чёрт тут скоро курорт будет, с кипарисами и райскими лианами из Сочей. И прогулочные дорожки из битого кирпича. По щучьему велению…»
Аллеи из крипича и разноцветной морской гальки вытянулись во все стороны, а Федор стоял вроде бы в самом центре невиданного и никому не нужного парка и мог просмотреть эти регулярные аллеи из конца в конец, во всех направлениях. Только пустынными были те дорожки, ни одна нога не отваживалась ступать по ним позже вечерних сумерек. И нигде не было той утренней девушки, что заманила его сюда.
— Ню-у-ушка!! — завопил Федор.
— Что ты! Что ты кричишь-то, Федя? Ай приснилось что? — спросил наяву беспокойный голос кумы Дуськи, и тут, в последнее мгновение сна, как и утверждал учёный лектор, увидел Федор, что стоит он на вырубках за речкой у знакомого холмика, оплывшего, прорастающего редкой, бледно-зелёной травкой.
Никакого парка не было.
Федор вскочил, откинул одеяло и растерянно уставился на куму Дуську. Комкал растопыренными пальцами мякоть одеяла. В левом боку, под рёбрами, тяжело бухало обессиленное сердце.
— Что? — виновато и как-то невпопад спросил он.
— Кричал ты что-то,… — сказала кума Дуська.
И уронила сковороду.
15
Хочешь не хочешь, а надо прощаться.
Каша у кумы Дуськи, как назло, подгорела, а взвар был чёрный и здорово отдавал дымом — это она, значит, сушёные яблоки окуривала, чтобы червоточина не заводилась… Червей, может, и нету, и взвар противный. Лучше уж компот в столовке пить, там хоть виноватых нет и обругать некого.
— Спасибо, тётя Дуся, — сказал Федор, косо утирая губы. — Сроду такой духмяной каши не ел. Заправился напоследок! В общем, одну четвертную я всё же возьму на дорогу, а ватник и кирзы ты загони тут кому-нибудь, и будем в расчёте. А за харч потом уж вышлю, с заработка.
Подумал немного и ещё добавил:
— Ты не обижайся, так уж вышло в этот раз…
— Куда же теперь думаешь? В Сибирь, а может, в этот, как его… Какой-то Гышлак ещё образовался, туда всех тянет?
— Нет, в Мангышлак я не поеду на лето. Жара там, — сказал Федор. — Да и по нефти я мало смыслю. Может, в Тайшет либо на Печору — там прохладнее.