Образ врага
Шрифт:
— Давайте выпьем кофе, Вероника, — он судорожно сглотнул, — я, честно говоря, не успел позавтракать, мне срочно нужен крепкий кофе, а то голова плохо работает.
— Да, конечно.
Цитрус отправился на кухню. Ему надо было хотя бы на две минуты остаться в одиночестве, отдышаться, прийти в себя под лавиной нахлынувших чувств.
«А может, это поздний подарок судьбы? Может, это и есть настоящая моя любовь, а та, первая, была только призраком, грубым предисловием к волшебному роману?»
Он вернулся с двумя чашками в руках. Корреспондентка
— Скажите, Авангард Иванович, неужели в вашем первом романе все правда? спросила она, отхлебнув кофе.
Коробка с конфетами была открыта. Цитрус стал, не глядя, разворачивать тонкую серебряную фольгу и отправлять в рот одну конфетку за другой.
— Вы же сами определили жанр. Это дневниковое повествование. Исповедь. Все правда, Вероника, до последнего слова. Потрясающе вкусные конфеты. Почему вы не едите?
— Запрещаю себе есть сладкое. Берегу фигуру.
— Да, такую фигуру надо беречь. Мне, честно говоря, бывает жалко женщин. Столько запретов ради красоты, столько испытаний.
— Ну что вы. Смешно говорить об испытаниях. Это такая ерунда. Вот вам. Авангард Иванович, столько пришлось пережить. Я когда читала, у меня прямо мурашки по коже бегали. Вы так ярко все описываете, так подробно, — она вдруг поперхнулась и закашлялась.
Цитрус перегнулся через стол, осторожно похлопал ее по спине.
— Ой, простите, можно водички? — жалобно попросила она сквозь кашель. Можно сырую, из-под крана?
— Зачем сырую? У меня есть минеральная. В воде оказалось слишком много газа. Его окатило с ног до головы, когда он свинчивал пластмассовую крышку. Он выругался, стал вытираться бумажным полотенцем, почему-то ужасно разнервничался, подумал, что возвращаться в мокрых штанах неприлично, но не переодеваться же, пока она там, бедненькая, кашляет.
Она уже не кашляла, благодарно улыбнулась, отхлебнула воды, поставила стакан на стол. Он совершенно машинально допил залпом воду из ее стакана.
— У вас кофе остыл, Авангард Иванович.
— Вероника, давайте без отчества. Просто Гарик. — Он также залпом выпил свой остывший кофе и закурил.
— Хорошо, Гарик, — она кивнула, — ну что, продолжим? Я включаю диктофон.
— Да, конечно.
— Скажите, а стихи вы продолжаете писать?
— Нет. Это пройденный этап.
— Даже когда влюблены? Неужели ваш поэтический дар не рвется наружу под напором нежных чувств? — даже жалкая пошлятинка звучала из ее уст как музыка.
— Глядя на вас, Вероника, мне хочется писать стихи, — он вдруг почувствовал легкое, приятное головокружение, — знаете, со мной такого не было очень давно. Вы спросили про влюбленность… Я много лет ни в кого влюблен не был.
— Неужели? — Она рассмеялась. — Про вас столько ходит слухов на этот счет. Говорят, в последнее время вы увлекаетесь совсем молоденькими девушками, чуть ли не школьницами.
— Врут, — он тоже рассмеялся, хотя ничего смешного она не сказала,
— Но это, должно быть, приятно. Это льстит мужскому самолюбию. Репутация плейбоя еще никому не вредила — ни писателям, ни политикам. Кстати, вы считаете себя плейбоем?
— Смотря какой смысл вы вкладываете в это слово. А вообще, я не люблю всяких американизмов, заимствований. Наш язык достаточно богат, чтобы найти в нем определение любому явлению…
Слова сыпались, как песок сквозь пальцы. В коробке одиноко поблескивала последняя конфетка. Он теребил мягкую цветную фольгу, скатывал в комочки. От сладкого во рту пересохло. Он допил остатки кофейной гущи из своей чашки. В ушах зазвенело. Вероника почему-то поплыла, понеслась перед глазами, как ведьма на помеле, хотя продолжала сидеть в кресле, закинув ногу на ногу. Он тряхнул головой, но дурнота не прошла. Впрочем, это была приятная дурнота. Он словно парил над комнатой, над белокурой красавицей.
— Гарик, вам нехорошо? — спросила корреспондентка, внимательно и сочувственно вглядываясь в его побледневшее лицо.
— Нет. Мне замечательно. Немного кружится голова, но это из-за вас, Вероника… Вы такая красивая… Как тебя называют близкие? Верочка?
— Ирочка.
— Ирочка? Господи…
— Почему вы так вздрогнули?
— Нет, все нормально. Разве я вздрогнул? Просто вы такая красивая, я боюсь, сейчас глупости начну говорить.
— А вы не бойтесь. Я выключу диктофон.
— Не стоит. Давайте закончим интервью.
— Хорошо. У вас двойное гражданство, американское и российское. Вы любите Америку?
— Терпеть не могу.
— А Европу?
— Ненавижу. Я люблю Россию.
— Но часто бываете за границей. Куда вы ездили в последний раз?
— В Швейцарию, — он засмеялся, — я был в Берне. Славный городишко. Но женщины там ужасны. Сплошные феминистки, синие чулки, амазонки, рыхлые, жирные, под мышками волосы не сбривают, фу-у, пакость, — он буквально захлебывался смехом, — от их волосатых подмышек и от их самостоятельности тошнит, я так истосковался по нашим русским красавицам. Представляете, всего за три дня успел соскучиться. — От смеха он стал икать. Из глаз брызнули слезы.
И вдруг он полетел куда-то, оторвавшись от дивана. Такая появилась легкость во всем теле, словно его накачали пузырьками, как газировку.
Между тем Вероника-Ирочка уже была не одна. То есть она продолжала сидеть в кресле напротив него, но почему-то вниз головой, и одновременно стояла рядом, держала его за руку, щупала пульс, закатывала рукав свитера и чем-то холодным прикасалась к коже.
— Вы летали в Берн. Это была личная или деловая поездка?
— Деловая… щекотно… Что ты делаешь, детка? Теперь у корреспондентки было четыре руки и две головы, причем одна мужская. А может, рук было вообще десять пар? Его трогали, вертели, ощупывали. Было щекотно и ужасно смешно.