Обреченность и одержимость
Шрифт:
— Почему ты меня никогда не целуешь? — спросила она капризно.
— Потому что мой поцелуй тебя убьет, — сказал вампир, выравнивая дыхание.
— Сделает бессмертной? — спросила девушка, и капризный тон превратился в кокетливый.
— Просто убьет. Ты умрешь.
Девушка сдернула ладошки с плеч вампира и отвернулась.
— Ты меня обманываешь. Будто я не знаю?! Думаешь, я ничего не читала, фильмов не смотрела, да? Ты просто меня не любишь.
— Люблю. Татьяна…
— Анжела!
— Малышка, ангел
— Людвиг! — нажим в голосе девушки усилился. — Ты меня бесишь! Ты просто не хочешь, чтобы я была счастлива, не хочешь, не хочешь! — в ее голосе послышались слезы. — Ты считаешь меня ничтожеством, да?
Вампир сцепил руки, хрустнув пальцами.
— Что мне сделать, чтобы ты поверила? Я могу тебе доказать?
— Я хочу быть такой же, как ты! — воскликнула девушка. — Я хочу быть бессмертной, а ты все крутишь, врешь мне, гонишь какую-то пургу… Ты ведь можешь, сам-то бессмертный, а для меня…
— Я не бессмертный, я мертвый. Неживущий. Я — нежить.
— Это говорят все, ну буквально все вампиры! Это любимая вампирская отговорка!
— Ты знакома с многими вампирами? Это ново.
— Ты ревнуешь?
— Татьяна…
Девушка сжала кулаки. Секунду они смотрели друг на друга — растерянный вампир и девушка, почти готовая его ударить — потом оба отвели глаза.
— Я ухожу! — бросила девушка в темное окно. — Ну тебя на хрен! Тот, кто любит, себя так не ведет! Знаешь, ты просто дурак. И все время молчишь, как дурак. Тоже мне вампир…
Вампир прокусил губу и слизнул каплю черной крови. Он не обернулся, когда девушка пошла к выходу.
— Между прочим, сейчас ночь! — крикнула она от самой двери со слезами в голосе. — А ты даже не собираешься проводить меня до дома!
— Тебе ничего не грозит, — глухо сказал вампир. — На тебе нет следов Предопределенности.
— Скотина! — прорыдала девушка и хлопнула дверью.
Вампир стоял, прислоняясь к стволу старого тополя, и смотрел в небо.
Сквозь мутный бурый кисель из облаков и электрического света слабо светила молодая белесая луна. Вампир чувствовал спиной весенний гул жизни внутри дерева, а под ногами потихоньку пробуждалась трава. Мир вокруг был полон любовью до краев; вампир ощущал ее, как пропущенный через его тело электрический ток — ознобом и пронзительной болью.
Город благоухал волосами девушки, тем самым тонким и прекрасным запахом, который она заливала тошнотворной вонью лака. Кожа вампира горела от прикосновений человека.
Сука, сука, мерзкая сука. Я не смею так о тебе думать, мой ангел. Пропади все пропадом, когда же рассвет?!
Сто лет Инобытия — и эта пытка одержимостью, эта смесь жажды с ненавистью и тоской,
Вампир смотрел в прошлое — и другая женщина рыдала в его воспоминаниях.
Она захлебывалась слезами — и ее лилейно-белое прекрасное лицо покрыли кровавые разводы. Она комкала вымазанный в крови носовой платок и выкрикивала:
— Неужели ты не понимаешь, что я обречена на тебя? Как ты можешь быть таким бесчувственным?! Мерзавец, красивый мерзавец!
— Камилла, — говорил вампир в сторону, — ради Бога, объясни, отчего твоя обреченность обязывает к чему-то меня?
— Если кто-то любит так, как я — эта любовь не может быть безответной! — страстно говорила Камилла, закапываясь прекрасными пальцами в волосы цвета песка незапамятным трагическим жестом. — Ты — мертвый монстр, у тебя нет сердца, я не знаю, как могу настолько тебя любить…
— Я этого не достоин, — кивал вампир. — К чему тебе тратить душевные силы, чтобы привязать к себе такую бесчувственную тварь, как я?
— Ты мне нужен, — шептала Камилла, схватив его за руки. — Я не могу без тебя, — и снова заливалась слезами. — Ну смилуйся надо мной, пожалей, если не можешь любить, презирай, но не уходи, видишь — я смирилась со всем…
— Камилла, не унижай себя, — сказал тогда вампир. — Тебе не кажется, что ты придумала законный способ заставить меня позволить тебе мною питаться?
— Витиевато, — усмехнулась Камилла.
— Я не поэт, — сказал вампир с сожалением. — Говорить красиво не умею. Но это — по существу.
— Вот как? — Камилла заломила брови скорбным углом. — Ну ладно. Будь проклят, Людвиг. Моя одержимость когда-нибудь тебе отольется. И не пытайся вымаливать прощение.
— Я не пытаюсь, — сказал вампир, чувствуя ту тоску, которая всегда сопровождает абсолютное непонимание. Он плохо ощущал Камиллу; он только не сомневался, что ее одержимость имеет не много общего с любовью. Сочувствие смешивалось в его душе с брезгливостью, будто он видел трупные пятна на ее лунном лице.
Вампир ушел и больше ни разу не встретился с нею. Переутонченное чутье Хозяина ночи иногда ловило слабый и смутный аромат ее духов и ее души, обозначавший ее недавнее присутствие — в «Лунном Бархате» ли, на ночной улице ли, в чьем-нибудь сне ли… но каждый раз Камилла растворялась в Инобытии и теряла форму раньше, чем вампир успевал ее увидеть. Ее проклятие почти забылось — если по эту сторону бытия вообще может забыться проклятие.
И, спустя сто лет после тех слов, с вампиром вдруг случился запах девушки. Живой девушки. Глупой, вульгарной, жестокой, капризной. Не такой уж красивой. Но жаркое благоухание ее крови приковало вампира к ней тяжеленной цепью. Несокрушимой.