Обреченность
Шрифт:
Завтра будет сорок пять— маловато для старости. Хотя, кто знает — может быть, в самый раз, потому что все уже позади. Жизнь прожита. Что впереди?
Когда-то я был казаченком Ваней, потом командиром полка Красной армии, полковником вермахта, генералом русской освободительной армии.
Что еще уготовила мне судьба?
За спиной снова скрипнула дверь. Кононов повернул голову. В руках Арзамасцева блеснуло золотое шитье погон.
— Ваш мундир, господин генерал. Пора, — сказал адъютант. —
Через полчаса, переодевшись, Кононов вышел на улицу в след за лейтенантом. На улице было еще совсем темно. Серый «опель-капитан» урчал у подъезда. Дворники скользили по стеклу, разгоняя капли дождя.
Генерал оглянувшись на дом, поднял взгляд к тому окну, из которого он пару минут назад смотрел на улицу. Стекла блестели, омытые дождевой пылью; сквозь этот водяной блеск ничего не было видно.
Петр Арзамасцев распахнул перед Кононовым дверцу, пропуская его на заднее сидение, сам обошел машину, сел рядом с водителем, привалился к двери плечом.
У Кононова внезапно дернулась щека. Сердце сжало словно клещами, показалось, что он вновь как в детстве остался один на всем белом свете, без крыши над головой. «Глупости, — сказал сам себе Кононов. — Через несколько дней для меня война закончится. Все будет хорошо».
* * *
В каждой немецкой пехотной дивизии официально имелось два священника разных конфессий, католические и протестантские.
В казачьих же частях были православные священники, которые служили полевые молебны и духовно укрепляли казаков.
По благословению и личному распоряжению митрополита Анастасия в 1ю дивизию были направлены протоиереи Валентин Руденко и Александр Козлов. Немного позднее прибыли священники Феодор Малашко и Александр Тугаринов.
Они считали себя казаками дивизии. Вместе со всеми делили победы и поражения, и были для них не только служителями Бога, но боевыми товарищами.
Вместе с казаками священники шагали под палящим солнцем и под дождем, тряслись в седле или кузове автомашины по пыльным дорогам.
Они благословляли казаков на смерть, и молились за них под огнем противника. Их оружием был только крест, броней — молитвенник.
Поэтому, когда немецкое командование потребовало удалить из казачьих частей православных священников, фон Паннвиц проигнорировал приказ, и немногословно доложил: «В моих частях около 40 тысяч православных, протестантов, римских католиков, греко-православных, магометан и буддистов. Все они привыкли начинать бой с молитвы. В случае, если священники будут удалены, я опасаюсь трудностей религиозного характера». Священники остались.
Протоиерей Валентин Руденко был назначен дивизионным священником 1й казачьей дивизии. Происходил из казаков,
Во время Гражданской войны служил священником при штабе генерала Врангеля. Часто разъезжал по полкам и эскадронам дивизии, где проводил церковные богослужения.
Новость о том, что прибыл отец Валентин, среди казаков распространялась быстрее молнии. Приезжая к казакам он старался привести не только молитвенники, но и несколько пачек сигарет или плиток шоколада.
Утренними часами по воскресеньям отец Валентин служил в Православной часовне при кладбище, на котором во время I Мировой войны оказались похоронены триста их собратьев, содержавшихся в местном лагере. Эту часовню, еще в начале 20х годов построили бывшие русские военнопленные и эмигранты.
* * *
Тяжелая серая машина, медленно тронулась в путь.
Свет желтых фонарей расплывался по мокрой брусчатке и стекал под канализационные решетки.
Впереди, рядом с водителем сидел адъютант. В салоне опеля было тепло, пахло дорогой кожей, разогретым двигателем.
Кононов вспомнил верного Лучкина. Нахмурился.
Жаль Алексея, столько прошли вместе. Но в последнее время он совсем уж сорвался с катушек. Стал бросаться на своих, стрелять без разбора. Мальчики кровавые что-ли стали мерещиться в глазах? Пришлось отдать команду на ликвидацию.
На выезде из города фары высветили ограду старого кладбища, аккуратно подстриженную живую изгородь, небольшую часовню.
Кононов приказал всем остаться в машине, сам перекрестился и шагнул на крылечко. Приоткрыл тяжелую дверь. На него пахнуло запахом воска и ладана.
В часовне царил полумрак, тускло мерцали свечи. Дрожали огоньки пламени перед иконами. Свет от горящих свечей был какой-то неровный, ломаный, и в нем дрожал лик Христа, который колыхался снизу вверх. Глаза сына-Бога были внимательны и пронзительны. Кононов видел, чувствовал это. Он пробовал отвести свои глаза от этого пронзительного взора, заглядывающего ему в самую глубину души, оглядывал стены, потолок, пол. Но потом опять встречался с ним взглядом и невозможно было от него избавиться.
Генерал сжал кулаки и выдохнул:
— Господи!.. Ну чего же ты еще ждешь от меня? Я верил в милость и доброту твою, и сделал все, что смог. Не требуй от меня того, что я сделать уже не в силах!
За спиной раздался еле слышный шорох шагов.
— Ты искал меня, сын мой? — раздался негромкий голос.
Кононов резко обернулся. Перед ним стоял невысокий священник. Он вышел без ризы, в одном стихаре и фиолетовой камилавке, прикрывавшей голову.
Через стекла очков на него глядели внимательные глаза.