Обреченность
Шрифт:
На возмущенный ропот пленных спрашивал:
— А чего вы возмущаетесь? Кто вы для Сталина? Всего лишь пушечное мясо, которое он готов положить под гусеницы немецких танков, лишь бы не допустить падения своего строя. Я помню Сталина, когда он приезжал к нам в академию. Еще тогда он говорил- «жизнь солдата— казенное имущество и принадлежит государству». Так что, вас мои милые, всех уже списали как испорченное и утерянное имущество.
Пленные молчали, переваривая услышанное. Потом начинались вопросы, связанные с будущей послевоенной жизнью.
— А как
— Уже... дорогие мои! Уже! На днях из Берлина получено разрешение о создание на Кубани автономного казачьего района, в котором после ухода немецких войск будет восстановлено казачье самоуправление. Разрешена ликвидация колхозов и переход к частному землевладению. Казакам гарантируется полная свобода в культурной и религиозной жизни. После войны казачьи районы будут преобразованы в атаман-губернаторства. Такое же разрешение скоро будет и для донцов.
А вы, если хотите воевать за другую жизнь с оружием в руках, а не подыхать в грязи как бездомные собаки, тогда становитесь рядом со мной и моими боевыми друзьями. Но беру пока не всех. Нужны казаки. Или те, кто уже воевал, умеет сидеть в седле и обращаться с лошадью. Лошадь, это не велосипед. Ее надо кормить, поить, прятать во время боя.
Тем, кого Кононов брал к себе, он приказывал встать налево. Тем, кого оставлял в лагере- направо.
Одному из пленных он отказывал трижды. А тот снова и снова становился в строй. Пытаясь изменить внешний вид, набрасывал на себе чужую шинель, натягивал на глаза пилотку.
Майор Кононов видел его хитрости, молча и сдержанно посмеивался из-под усов. Потом спросил:
— Казак?
— Так точно, казак.
— А ну-ка, лезь на лошадь!
После плена у казака нет сил, руки- ноги дрожат. Но он заходит с левой стороны, успокаивая лошадь, похлопывает ее по шее. Пытается закинуть ногу. Повисает на стремени.
— Ах ты, бисов сын! Валух ты, а не казак. Трам-там, тара-рам!
Худшего оскорбления для казака не придумаешь.
Поднатужился, влез. Гордо сел в седле, подбоченился.
— Молодец. Теперь вижу, что ты донец, чистых кровей… Казачура! Правда, чуток примореный, жидковатый, — майор сощурился при этих словах. — Но ничего. Оклемаешься. Харч у нас подходящий. Главное — чтоб порода казачья была!
Открутил крышку с походной фляжки, протянул подчиненному.
— Ну-ка, глотни из батькиной баклажки!
* * *
К середине ноября у Кононова было уже больше двухсот сабель.
В эскадроне были не только казаки, но были украинцы и русские, несколько немцев колонистов и даже один грек.
Когда в лагерях вызывали казаков, то таковыми записывались и ставропольцы, и нижегородцы, и плохо говорившие по-русски чуваши.
Никакой собственной ущербности они по этому поводу не чувствовали. Казаки на родовые корни не обращали никакого внимания.
Отношения в батальоне были абсолютно боевые —
Многие из них потом храбро воевали. Шла война. Как говорили донцы - «на войне синичке и ворона сестричка».
Эскадрон комплектовали, вооружали, одевали и мыли в бане. Получали ящики с оружием и боеприпасами. Чистили и пристреливали советские автоматы ППШ, мосинские винтовки.
Стучали молотки, скрипели отрываемые доски, что-то рвали клещи.
Распаковывали тюки слежавшегося обмундирования, шинели, брезентовые немецкие сапоги с широкими голенищами, жесткие негнущиеся ремни, подсумки и фляги в сукне.
Многим, достались шинели и мундиры второго срока. Но все обмундирование было подшитое, чистое. Серо-зеленые солдатские шинели пахли каптеркой, мышами, суконной прелью.
Михей Шерстобитов, здоровенный, коренастый казак средних лет, выбирал себе мундир. Мял в черных заскорузлых пальцах добротное сукно, глядел на свет, нет ли где дыры. Пока выбрал - взмок.
Был он в мышиного цвета штанах из грубого солдатского сукна, в больших тяжелых сапогах.
Застегнувшись на все пуговицы старательно раздвигал в сторону руки, боясь взять не свой размер.
Юрка Ганжа, молодой казак с быстрыми нахальными глазами,
засмеялся.
— Ты Михей, как бабу себе выбираешь, на всю жизнь. Не сегодня - завтра немцы возьмут Москву и мы по домам. Там свою, казачью справу таскать будем.
Шерстобитов молча водил глазами и напряженно сопел носом:
— Так то оно так. Да токо, в хозяйстве все равно пригодится.
Переодевшись казаки приходили в хорошее расположение духа и хлопали друг друга по спинам. Несколько дней прошло в суматохе. Во взводах подшивали теплое казенное обмундирование, подгоняли амуницию.
Переодевшись в немецкие мундиры, все с оживлением рассматривали выданные армейские наборы для умывания, чистое белье, толстое и теплое сукно.
Наибольшее смущение вызвали презервативы и подтяжки. Многие казаки видели их впервые в жизни. Они приходили в детское смущение, не зная, куда их применить, к немалому веселью немецких солдат и офицеров. Казаки крутили головами, а урядник Николай Базавов, человек бородатый и степенный, крутил в руках серо-зеленые с кожаными язычками шлейки подтяжек.
— Это шо же, я должон сверх исподней рубахи надевать на плечи эти постромки? Ну шо, я, коняка? Ей-богу! А это как? К чему это пристроено?
— А это?
– казак удивленно смотрел на серую коробочку с презервативами. Когда ему пояснили для чего, казак плюнул, — Тьфу! Срамота! — Бросил на пол.
Получив обмундирование и оружие, эскадрон стал назначаться в наряды на гарнизонную службу.
К концу месяца казаки получили коней. Они были больны и изнурены, с выпирающими костями и ребрами. Но постепенно отходили от плена люди, поправлялись и становились на ноги кони.