Обреченность
Шрифт:
По приказу генерала Шенкендорфа прибыл немецкий саперный батальон. Началось оборудование казарм, стрелкового полигона, конюшен. Саперы вырубили часть деревьев, закрывающих обзор пулеметчикам. Выкопали рвы. Замостили дорожки. Все по ниточке, все углы — прямые.
И впервые за много месяцев, люди, еще вчера бывшие на краю жизни начали шутить и смеяться. Бывшие военнопленные увидели, что они не только пушечное мясо. Что государство, пусть и немецкое заботится о своих солдатах. У людей появилась надежда.
Прямо на глазах происходило превращение.
Каждый день, с рассвета и до темна, до тех пор, покуда трубачи не просигналят зорю, потели казаки на занятиях в пешем и конном строю. Это изнуряло и изматывало, но приносило свою пользу. Со временем все научились неплохо стрелять, владеть холодным оружием, основательно усвоили приемы рукопашного боя.
Командир взвода Попов, говорил:
— Чтобы в первом же бою не превратиться в дерьмо, окромя злости должно еще быть и умение!
И до седьмого пота заставлял рубить шашкой ветки деревьев, воткнутые в землю.
Шашке он придавал особое значение. И всякий раз говорил:
— Пуля — дура, шашка — молодец.
Жилистый, низенький, кривоногий, с корявым и темным лицом он напоминал клеща. И ходил также, широко и цепко ставя ноги. Характер у него был злой, резкий, вспыльчивый. Жестоко гонял подчиненных и придирался к каждому пустяку.
— Как на коне сидишь? — яростно, вращая белками глаз, кричал он на какого-нибудь молодого казака во время выездки.
— Ты казак или лапоть? Не слышу!
— А-ааа! Казак?.. Что тогда сидишь, как ворона на лозине!? Не заваливайся! Спину держи, спину! Шенкелями работай, козья морда!
И безжалостно гонял взвод до седьмого пота.
Растянувшись по полю, взвод разворачивался в атаку. Впереди шли опытные старые рубаки с с поставленным ударом, их прикрывали стрелки с карабинами. Стучали копыта по мерзлой земле, клубилась снежная пороша. Пахло снегом, конским потом и ружейным маслом.
Качались и прыгали спины казаков, клубился пар из разявленых ртов, тускло отсвечивали лоснящиеся, покрытые пеной крупы коней.
Сливались вместе песня и крики командиров, чтобы к вечеру превратиться в один сплошной и хриплый рев, способный устрашить врага.
Жители Могилева с удивлением смотрели на марширующих солдат в немецкой форме, распевавших казачьи песни.
Бухали сапоги, били коваными германскими каблуками по русской земле, терзаая и мучая ее. Как повзрослев мучает свою мать, любимое, обидевшееся на нее дитя, причиняя ей боль, заставляя плакать и страдать.
Крестьяне качали головами и говорили сожалея: «Эээх, что деется! Опять казаков против русских гонють!» — и была в этих словах хоть и горькая, но правда.
* * *
Шел крупный сырой снег. На околице деревни Абрамово красноармейцы рыли окопы. Все ближе и ближе слышалась стрельба. И вдруг налетели немецкие самолеты. Все бросились кто в лес, кто в деревню. Один
Ревела обезумевшая от страха скотина. Плакали дети, Кричали женщины. Над полями и березовыми колками проносились тревожные стаи грачей и галок, вздрагивала и звенела мерзлая земля.
А через несколько часов показались немцы. По большаку на город шли немецкие танки и мотопехота.
На булыжной городской мостовой лежали тела убитых осколками женщин и детей. Полыхало зарево пожаров. Молчаливо и страшно зияли разбитые витрины магазинов. Вдруг послышался цокот подков. На городскую площадь ворвалось несколько крестьянских подвод. Это были мародеры из ближайших деревень. На лицах азарт и испуг.
Никакой обороны не существовало. Последние части Красной армии ушли из города еще ночью. Лишь на въезде одиноко стояла 45и миллиметровая пушка, которую оставили для прикрытия отступления. На ящике со снарядами устало курил пожилой старшина. Рядом с ним стоял совсем молоденький солдатик и смотрел на старшину жалобными умоляющими глазами.
Старшина говорил успокаивающе:
— Ничего сынок, не бойсь. Встретим немца.
Орудие было новенькое, полк получил его за неделю до войны. От ствола и лафета пахло свежей краской. Неласковое октябрьское солнце на прощанье дарило им скупое тепло.
Это были простые русские мужики, вставшие на пути врага. С винтовками против танков.
Они успели сделать несколько выстрелов, пока 50мм снаряд танка Pz-III не опрокинул пушку вверх колесами. На краю воронки лежал побитый осколками расчет. Развернувшись на месте танк словно скорлупу смял лафет, проехал еще несколько метров и остановился. Хлопнула крышка люка. На башне появился командир танка, осмотрел поле боя, что-то пометил в блокноте и дал команду по внутренней связи.
Танк плавно устремился вперед, забирая вправо. Со всех сторон, раскидывая комья грязи за ним шли танки 3й танковой группы генерала Гота.
Уже были окружены 19, 20, 24 и 32 советские армии. Попавшие в котел войска еще пытались огрызаться, но потеряв управление и командиров прекратили сопротивление. Судьба бойцов и командиров была предрешена.
В окружение попал и сам командующий Брянским фронтом Еременко. Но он не захотел разделить судьбу своих подчиненных. Сталин приказал выслать за ним самолет и его экстренно эвакуировали в Москву.
Командующий Резервным фронтом маршал Буденный, растерявший все свои войска, улетел еще раньше.
Его было не узнать — осунувшееся лицо, темные круги под глазами. Легендарные, всегда лихо закрученные усы, уныло свисали вниз.
По армии пополз слух, что Сталин встретил своих разбитых полководцев неласково: побил палкой. Слух не соответствовал действительности, не царское это было дело собственноручно лупить палкой подданных, пусть даже и в маршальском звании. Но людям хотелось верить в то, что виновные в гибели и разгроме армии понесли наказание.