Обреченность

Герман Сергей Эдуардович

Почему Вы среди воронья?

Под кровавой звездой нет ни чести ни славы.

Но господь Вам судья, а не я.

Затихали последние аккорды, оцепеневшие казаки и местные жители долго молчали вздыхая, не желая освобождаться от волшебства гитарных струн и пронизывающего душу голоса.

Муренцов долго смотрел вдаль. В памяти вставал запах степной пыли, тротила, горелого мяса и гари.

— Сколько? -

спрашивал он сам себя.
– Сколько это будет еще продолжаться? Кровь... Война... Слезы. И есть ли во всем этом хоть какой-нибудь смысл?

* * *

Ночь прошла спокойно, без стрельбы и тревоги. Утро выдалось тихим, воздух был влажен и прохладен. Расстилался волнами молочный туман. Поскрипывали суставами старые березы. По унавоженной улице казаки вели к озеру лошадей.

К крыльцу подошла старуха. Нерешительно потопталась на месте, отошла.

Часовой, скрытый кустами, лениво окликнул.

— Чего тебе старая?

Старуха испуганно завертела головой в платке, пытаясь понять, откуда доносится голос.

— Атамана вашего самого главного, который с усами.

— Не могу мать. Он занят.

На деревянное крыльцо из плохо оструганных щелястых досок, брякнув щеколдой вышел ординарец Кононова.

— Чего тут у вас?

— Да вот, старая, к батьке просится.

— Ты по какому вопросу мать?.. А-ааа! Казенному?
– ординарец усмехнулся.
– Ну тогда проходи.

Войдя в избу старуха стала креститься на передний угол.

— Здравствуйте, крещены которы. Здорово живете.

Кононов пригладил усы.

— Слава Богу, мать. Что случилось? Обидел кто?

— Обидели! Обидели касатик. Еще в 30м годе арестовали и расстреляли мужа. А дом конфисковали. Одна с детьми малыми осталась на улице.

Сейчас сыновья в армии, где-то воюют. А я так и живу в соседской баньке.

Кононов выслушал, кивнул ординарцу.

— Собери через час людей. Говорить буду.

Регулярно Кононов проводил собрания, выслушивал жалобы и просьбы местного населения. В эти дни народ валил к школе.

На школьное крыльцо вышел Иван Никитич. Он стоял, не сходя к толпе, поглаживая рукой прокуренные усы.

Лицо у него было веселое, глаза блестели, усы торчали как пики. Весь ладный, подтянутый, как знак новой прочной власти.

Крыльцо окружила толпа крестьян и деревенских баб.

Ординарец махнул рукой старухе. Та поднялась на крыльцо стала что-то говорить.

— Громче говори! — крикнул чей-то молодой голос.

Кононов поднял вверх руку.

— Тихо граждане крестьяне!

Селяне затаили дыхание.

— Вы все знаете вопрос данной гражданки. Советская власть расстреляла ее мужа, отобрала все имущество и дом, оставив босой и сирой с малыми детьми на руках. Перво- наперво скажу так. Конфискация имущества и смертная казнь без приговора суда является незаконной. Потому требование вдовы о возврате ей дома было признаю обоснованным.

Собравшийся народ встретил это решение одобрительным гулом.

В это

время к Кононову протиснулся крестьянин, которому продали этот дом. Он размахивал документами о том, что заплатил за дом сто рублей и настаивал на том, что он приобрел его на законных основаниях.

Крестьяне и казаки выжидающе смотрели на Кононова. Он сунул руку в карман, вынул банкноту в сто рейхсмарок и отдал ее крестьянину со словами:

— Это тебе компенсация! Не огорчайся.

Толпа загудела. Женщины одобрительно зашушукались. По мнению крестьян было принято справедливое решение.

* * *

Казачьему дивизиону вновь было приказано направить два эскадрона на прочесывание лесов с целью ликвидации партизанских баз и отрядов. После разгрома кавалерийского корпуса партизаны немного успокоились.

Кононов понимал, что его планы относительно войны на передовой терпят крах. Его казаки, которых он тщательно отбирал все эти месяцы в концлагерях и пунктах сбора военнопленных, и впредь должны будут выполнять самую грязную работу, какая может быть на войне.

Вот сегодня предстояла самая обычная карательная операция. Нужно будет стрелять не в вооруженного врага, а в крестьянина, деревенского мужика, или его жену, ребенка. Но как отличить простого крестьянина от партизана?

Неоднократно у него на глазах из крестьянской избы вытаскивали простого деревенского мужика, а на нем гроздьями висели жена и малолетние дети. Местные указывали, что это враг. А кто он был на самом деле, ни Кононов, ни его подчиненные не знали.

Кононов знал, что такие операции разлагают дисциплину. Люди перестают ему верить. Он, кадровый командир, сам принимавший участие в подавлении выступлений курских крестьян знал, какими возвращаются бойцы из подобных операций.

И еще казалось Кононову, что его используют в качестве дубины. Ведь выходило так, что любой человек затаивший зло на своего соседа, всегда мог поквитаться с ним чужими руками. И он чувствовал себя бездушным орудием для убийства, не раздумывающим над тем, кого убить.

В январе 1943 года в казачий дивизион заехал генерал-лейтенант Власов. Его поездку организовал помощник командующего группы армий "Центр" полковник фон Тресков.

Кононов и Власов в прошлом оба были советскими офицерами и им было легко найти друг с другом общий язык.

Они сидели в просторной избе, которую занимал Кононов со своим штабом.

Ординарец Кононова полез в погреб. Поднял наверх сало, квашеную капусту, миску соленых огурчиков и началась обыкновенная пьянка, свойственная всем русским людям, как генералам, так и пролетариям.

Время от времени за неплотно задернутой занавески, перегораживающей избу выглядывал ординарец, спрашивал глазами.

«Не нужно ли чего»? — Кононов жестом прогонял его.

— Какой же дурак!? Нет не дурак, какой идиот придумал воевать не с большевиками, а с целым народом. — наклоняясь к подполковнику вопрошал изрядно подвыпивший Власов.