Обреченность
Шрифт:
Вагон покачивало, перестук колес убаюкивал, навевая воспоминания прежней, довоенной жизни. Было ощущение почти неземного блаженства, сидеть вытянув ноги, не бежать по команде, не ждать выстрелов. Все дальше и дальше
удалялась опостылевшая война. Снега, сосны, дымы костров, обгоревшие печные трубы, мертвые скрюченные люди, дохлые кони, всюду окровавленные, грязные тряпки. Все это путалось в его воспоминаниях, сливалось в одну долгую книгу нескончаемых бедствий.
«Нет! Не так я мечтал вернуться. Не так. Но эта жизнь тоже часть моей Родины,
Муренцов сидел на жесткой деревянной скамье, отгородившись своими мыслями и воспоминаниями от других пассажиров.
Через некоторое время в окне вагона начали мелькать аккуратные немецкие домики с черепичными крышами, готические здания, зеленеющие поля, на которых паслись кони и коровы. Поезд останавливался на станциях и полустанках. На каждой станции в вагон входили и выходили женщины, солдаты, католические монашки в серых платьях.
Пассажиры вели себя тихо, никто не кричал, не скандалил, разговаривали вполголоса. Кондуктор вставил зажженную свечу в длинный фонарь и ее пламя робко осветило часть деревянного простенка с красной запломбированной ручкой тормоза, часть скамьи на которой сидел Муренцов.
Через вагон прошел офицер военной жандармерии, проверил документы военнослужащих. Муренцов встал, застегнул мундир на все пуговицы, подал офицеру свой зольдбух.
В Берлине, в русском отделе комендатуры Муренцову выдали ордер на комнату в небольшой частной гостинице. Фрау Шеффер, дала ему ключ от комнаты, попросила не опаздывать на завтрак. Там же в комендатуре он получил адрес виллы, где проживал генерал Краснов.
Через несколько дней Муренцов поехал в городок Далвиц. Он находился в предместье Берлина, в получасе езды по железной дороге.
Этот весенний день апреля 1943 года выдался удивительно теплым. Поезд медленно приблизился к маленькой, аккуратной, и ухоженной станции. На перроне было чисто и пусто, станционный кондуктор с седыми пушистыми усами, носильщик с тележкой, два скучающих шуцмана. Муренцов увидел дома с островерхими крышами из ярко-красной черепицы. Дома, конюшни, коровники и сараи были кирпичными или каменными, а не деревянными, как в СССР.
Был слышен звон колоколов католических и протестантских церквей с пирамидальными шпилями. Всюду висели плакаты, призывавшие быть верными фюреру. Удивляли порядок и чистота покрытых каменной брусчаткой улиц немецкого городка, добротность домиков, приличная одежда жителей. Людей, одетых в фуфайки, в грязную или рваную одежду Муренцов не увидел. На улицах городка было тихо, мирно и размеренно. Как будто и не коснулась его своим крылом война, пролетевшая над миром.
Генерал Краснов жил в небольшом двухэтажном дом с садом. Дом был старый, с большими окнами, покрытый черепицей. Тут же жили сотрудники штаба Краснова.
Окна дома, были ярко освещены. Сквозь двойные рамы на улицу пробивались глухие звуки пианино.
В тесном коридоре-прихожей, коленом уходившей вглубь, было полутемно.
У порога его встретил высокий стройный адъютант, с погонами
— Я, к его Превосходительству, генералу Краснову, - сказал, слегка запинаясь Муренцов.
Есаул изогнул правую бровь.
– Кто вы?
— Урядник Муренцов... 600й казачий дивизион. Вам телефонировали из комендатуры по поводу меня.
— Ах да, да! — Спохватился адъютант.
– Вы с фронта. Петр Николаевич непременно примет вас, но придется немного обождать.
Есаул проводил его в просторную комнату с окном, выходящим в сад. Распахнул перед ним белую дверь.
Это был генеральский кабинет. И все здесь было на своих местах: небольшой платяной шкаф, конторка красного дерева с бронзовым чернильным прибором, Рядом с ним телефонный аппарат.
На стене три книжные полки с любимыми книгами. Икона донской Божьей Матери. На полке камина стояли мраморный амур и две вазы.
У широкого окна, стоял заваленный рукописями и книгами письменный стол.
Бросалось в глаза громадное полотно в тяжелой позолоченной раме, с видом на донскую степь. Мерно тикали старинные с боем часы. Солнечный свет из окна падал на иконы. Мягким, едва заметным светом светились лица святых.
Через минуту в дверях появился сам Петр Николаевич. Поздоровался за руку и предложил сесть. Спросил, не желает ли Сергей Сергеевич чаю?
Муренцов поблагодарил, вежливо отказался.
Разговор начался с того, что Петр Николаевич начал расспрашивать о прошлой жизни. В какой воспитывался семье? Какое учебное заведение окончил и где воевал? Как сложилась судьба близких?
Муренцов за многие месяцы смог наконец-то выговориться. Рассказал о боях в Гражданскую, о лагере военнопленных из которого почти чудом удалось вырваться, о маме и сестре, следы которых обнаружились в Париже. Старый заслуженный генерал слушал Муренцова с большим вниманием.
Муренцов не видел Петра Николаевича более 20 лет. Первая и единственная встреча была весной 1918 года, в Новочеркасске.
Петр Николаевич постарел. Он стал как-то меньше ростом, немного сгорбился, было заметно, что его мучает больная нога, и он ходил, тяжело опираясь на палку. Но вместе с тем его осанка и офицерская выправка говорили о том, что он еще бодр телом и духом. Одет он был в немецкий мундир, с погонами генерала русской императорской армии. У Петра Николаевича была совсем не генеральская, а интеллигентская приятная манера общения.
Выслушав Муренцова он сказал:
— А я думаю вот о чем. В июне 1942 года под Харьковом полегло несколько кавалерийских дивизий, которые носили названия казачьих. Были это только “ряженые” казаки или были это казаки, у которых в голове был большевистский дурман, — это все равно. Факт остается фактом. Казаки погибли за батьку Сталина!
Меня мучает вопрос, почему, вместо того, чтобы восстать против жидовской власти казаки кинулись в безумную атаку на немецкие пулеметы за советскую власть, возглавляемую жидами?