Обреченность
Шрифт:
В каждом отряде были «колячи», по сербски забойщики скота, или палачи-ликвидаторы, которые убивали пленных, исключительно ножами, как скотину на бойне.
Не отставали в жестокости и немцы. Командование объявило приказ, казнить по сто сербов за каждого убитого немецкого солдата и пятьдесят за раненого.
К осени 1943 года силы титовских войск настолько окрепли, что стали приносить немецкому командованию серьезный урон. На борьбу с ними пришлось бросать все больше и больше подразделений, которые приходилось снимать с фронта.
В это время в ведомстве Генриха Гиммлера возникла идея отправить готовящуюся к использованию
* * *
Ближе к осени сорок третьего года поползли упорные слухи, что дивизию скоро перебросят на фронт. Все гадали, куда?..
Наконец поступила команда, что завтра утром 5й Донской полк начнет погрузку в эшелоны. Маршрут следования- Сырмия, район, расположенный в междуречье Дуная и Савы и ставший частью Хорватии.
До самого отправления казаки не знали куда их везут.
Многие считали, что едут на Восточный фронт и ждали этого кто с радостью, кто-то со страхом, зная, что придется стрелять во вчерашних односельчан и станичников. Но Главное командование сухопутных войск приняло другое решение. Боеспособность казачьих подразделений решили проверить в борьбе с партизанами Тито.
Конные эскадроны, артиллерия, рота пулеметчиков с новыми пулеметами, подводы, ящики с продовольствием, тюки с сеном, мешки с овсом, полевые кухни - все грузилось в эшелоны. Все военное добро было получено со складов, вырвано из глотки, подобрано, отбито с боем, украдено, выменяно на трофеи и самогон при самом активном участии командира полка Ивана Кононова.
Добрый хозяин даже в поле собирается загодя. С вечера отбивает косу, собирает провиант, а тут целый полк надо отправить на новое место. Молодые, не нюхавшие пороха казаки поражались, как много всего надо военному человеку, начиная с дров для кухонь, досок для столов и нар, оружия, боеприпасов, обмундирования. Говорили, что это еще не все, что довооружение произойдет уже в месте дислокации полка. Качали головами старые казаки и те, кто попал в полк из советских колхозов, где на заработанный трудодень давали всего лишь по 50 грамм пшеницы или ячменя, чесали затылки и спрашивали друг друга: «Сколько это все стоило денег, труда?»
* * *
К вокзалу казачьи сотни шли с песнями. Бил барабан, ухали литавры. На тротуарах табунилась пестрая толпа, поднимали пыль конские копыта, и, рвал меха гармошки Петр Кадочников, уже хороня себя и прощаясь с тихой, почти мирной жизнью и такой нежной пани Вандой.
Когда мы были на войне,
Когда мы были на войне,
Там каждый думал о своей
Любимой или о жене.
Там каждый думал о своей
Любимой или о жене.
Рявкнул полк единой грудью, кто-то и подсвистнул, Сотенный Кадочников рванул меха, а хриплый голос полоснул:
Как
Как ты когда-то мне лгала,
Но сердце девичье свое
Давно другому отдала.
Но сердце девичье свое
Давно другому отдала.
Казачьи сотни присвистывая и взревывая слова песни, под аккомпанемент свежекованых лошадиных копыт неслись к платформе на воинских путях, где стояли товарные вагоны. На вокзале молодые казаки заигрывали с польскими девушками, лихо сбивали на затылки кубанки и папахи.
Горько и безутешно плакали провожавшие казаков женщины. Пани Ванда прижимались к казачьей колючей шинели.
Пыльными рукавами казаки вытирали с обожженных степным зноем бронзовых лиц не слезы, а тяжелый воинский пот, горький как настой полыни.
Я только верной пули жду,
Я только верной пули жду,
Чтоб утолить печаль свою
И чтоб пресечь нашу вражду.
Чтоб утолить печаль свою
И чтоб пресечь нашу вражду.
Как ни отдаляй, но пришла пора прощаться. Прозвучала команда «Строиться! Провожающим, разойтись!»
— Прощай, прощай, Ванда, надо к сотне идти, — торопился Кадочников.
Уходя он оглянулся. Женщина крестила его вслед католическим крестом, слева направо. Так и застыла с поднятой рукой, смутилась, не ожидая, что он обернется. А потом зарыдала горько, зная, что обнимала казака в последний раз.
На путях уже стояли эшелоны, состоящие из теплушек, купейных и плацкартных вагонов для офицеров и бесчисленного количества пустых товарных вагонов. Тревожно ревели набирая пары, паровозы.
Эшелоны... Эшелоны... Эшелоны... Поезда судьбы, уносящие казаков в неизвестность!
* * *
Казаки по деревянным настилам торопливо заводили лошадей в вагоны. Кони фыркали, ржали, топали копытами и, боязливо озирались, когда их за недоуздки вели в вагоны. Но вдруг один жеребец уперся, ни на шаг не двигаясь со своего места.
Трое казаков тянули его к двери вагона, но он захрипел, начал поджимать зад, зло мотая хвостом.
Матерясь и замахиваясь кулаками казаки с трудом уворачивались от его страшных копыт. Наконец жеребца с трудом прижали к вагону. Потом за повод подтянули его голову вверх так, что он мог только стоять. Жеребец тщетно пытался высвободиться и отчаянно хрипел.
Прибежал командир сотни.
— Что за черт? Чей это... Где хозяин? — Округлив глаза орал сотенный.
— Нет у него больше хозяина. Был. Семен Звонарев, Тот, который два дня назад бабу свою застрелил и на себя руки наложил. Да ты, сам знаешь. А этот... Штормом кличуть, - казак кивнул головой на скалящегося жеребца.
– Второй день не жрет ничего, только пьет.
— Придется наверное пристрелить, чтобы не задерживал, - сотенный вздохнул, сплюнул.
– Бабы! От них одна муть на свете.