Обретение

Булякаров Салават

Единственное, что вызывало подозрения — необъяснимая скорость выздоровления. Ссадины и синяки, полученные во время шторма, у многих заживали поразительно быстро. Но и это можно было списать на чистый воздух, адреналин и физическую усталость, которая заставляла тело мобилизовать все ресурсы.

Он ловил себя на том, что почти разуверился. Может, он стал каким-то мутантом, редким сбоем в системе? Это чувство избранности было горьким и одиноким.

Все изменилось одной глубокой, безлунной ночью.

Он

не мог уснуть. В голове, как навязчивый шум, звучали те самые «голоса» эфира — треск, щелчки, обрывки неведомых передач. Он вышел на палубу, чтобы глотнуть воздуха и заглушить внутренний гул.

Ночь была такой темной, что можно было потрогать черноту руками. Лишь тусклые огни аварийного освещения, строго регламентированные капитаном для экономии энергии, отбрасывали бледные круги на дерево палубы. И в одном из таких кругов, у самого борта, стояла она.

Ами.

Небо снова затянуло тучами, и тьма стала абсолютной. Ами не курила, не смотрела вдаль. Она просто стояла, опершись о леер, и смотрела вниз, в черную, как чернила, воду. И ее голова плавно, почти механически поворачивалась, словно провожая взглядом что-то под водой.

Алексей подошел бесшумно, благодаря своему новому, обострившемуся чувству пространства. Он посмотрел туда же, куда смотрела она. Ничего, кроме мрака. Он подождал минуту, другую. И тогда он увидел. Вернее, не увидел, а почувствовал. Глубоко под водой, на пределе видимости даже для его нового зрения, промелькнуло слабое, фосфоресцирующее пятно. Медуза. Или глубоководный кальмар. Оно возникло на секунду и пропало в черной пустоте.

След был едва виден, он появлялся на секунду и пропадал. Но голова Ами поворачивалась снова, следуя за этим призрачным движением.

Алексей замер. Он не дышал. Он ждал.

Через минуту еще одно свечение, уже левее и чуть ближе к поверхности. Снова — едва уловимое, плавное движение ее головы, повторяющее траекторию движения существа в толще воды. Она не просто смотрела в темноту. Она видела сквозь нее.

Он простоял так, может, десять минут, завороженный этим зрелищем. Она была охотником, следящим за добычей в мутной воде. Или дирижером, следящим за невидимым оркестром, играющим в водах океана.

«Охотником», — мысленно усмехнулся Архант. Горькой, старческой усмешкой. Какой же я был слепой. Я видел в ней собрата по аномалии, товарища по несчастью. Я не видел в ней её — первую ласточку нового мира, дитя Глубины, которое только-только начинало просыпаться. Я чувствовал связь с ней, но не понимал её природы. Она уже тогда была ближе к тому, во что нам предстояло превратиться, чем я со своими цифрами и частотами. Она слушала голос океана, а я — эхо старого мира.

Ледяная дрожь пробежала по его спине. Она не просто смотрела в темноту. Она видела сквозь нее. Так же, как и он.

Эта

дрожь. Она бежала по моей коже тогда, и я чувствую её отголосок сейчас, сквозь тысячелетия. Не от страха. От предчувствия. От понимания, что я не один. Это была самая сладкая и самая горькая иллюзия моей долгой жизни — иллюзия того, что одиночеству пришел конец.

Он не стал подходить к ней. Не стал ничего говорить. Он так же тихо, как и появился, отступил в темноту и вернулся в свою каюту. Внутри него все перевернулось. Сомнения испарились. Он не единственная аномалия. Она была живым подтверждением.

Он дождался момента, когда она вернулась в свою каюту. Дверь его каюты была приоткрыта, и он услышал, как открылась и закрылась ее дверь. Он пошел к ней. Сердце его колотилось громче, чем дизели в трюме, когда он остановился у ее двери. Он прислушался. Ничего. Только его собственное неровное дыхание. Он постучал легче, чем планировал, — сухими костяшками пальцев, почти неслышно.

Секунда, другая. Он уже подумал, что она спит, и почувствовал странное облегчение, смешанное с разочарованием. Но потом послышались тихие, почти неслышные шаги. Щелчок замка. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щели возникло ее лицо, бледное в тени. Её глаза вопросительно смотрели на него.

— Ами, — его голос сорвался на шепот, грубый и непривычный. — Можно? Мне нужно кое-что... проверить. Насчет наших данных.

Насчет наших данных». Какие же мы были смешные. Два самых могущественных существа на этой планетке, и мы шептались у двери о «данных», как провинившиеся школьники. Мы пытались загнать в рамки логики и научных терминов то, что было магией в её чистейшем, первозданном виде. Мы цеплялись за старые слова, потому что у нас не было новых.

Она кивнула и впустила его. Дверь закрылась, отсекая их от остального мира, от спящего корабля.

Эта дверь. Я помню скрип её петель. Я мог бы воспроизвести его сейчас с абсолютной точностью. Это был звук, который отделил мое старое «я» от нового. Звук, который захлопнулся для всего человечества и открылся для нас двоих. Последний щелчок старого мира.

Он не стал ходить вокруг да около.

— Я сейчас видел, как ты следила за медузами за бортом. В полной темноте, — выдохнул он, опустив голос до шепота.

Она не отпрянула, не стала отрицать. Она просто замерла, и ее глаза расширились от шока и... облегчения.

— А ты... — ее голос был тихим, как шелест страниц. — Ты тоже их смог увидеть?

— И не только это, — Алексей достал свой телефон. Экран оставался черным. Но он посмотрел на него, и через секунду на нем загорелся тот самый красный индикатор записи. — Я могу... слышать эфир. И говорить с ним.

Ами медленно выдохнула. На ее лице появилась слабая, почти невесомая улыбка, смесь страха и торжества.