Обретенное счастье
Шрифт:
Из вторых и третьих этажей балконов на улицу сыпался дождь мелко нарезанных, разноцветных бумажек: красных, синих, розовых, зеленых, желтых… Бумажки эти порхали и носились в воздухе, точно бабочки, медленно опускались вниз и оседали на шляпах и откинутых верхах экипажей. Никто не опасался уже ходить и ездить по Корсо, никто не рисковал получить в лицо пригоршню колючих шариков, дамы не боялись более за костюмы и шляпы.
Лиза с некоторым унынием оглядела свой скучно-белый наряд Пульчинеллы, столь не подходящий к тому благоухающему разноцветью, кое царило вокруг. Кругом цветы! Гривы лошадей были убраны цветами, гирлянды цветов фестонами тянулись
Из карет бросали цветы на балконы и в окна; оттуда бросали цветы в экипажи; два ряда карет перебрасывались цветами между собою. Почти в каждый букет была вплетена «стрела любви». Эта магическая стрела состояла из шарика, обернутого в цветную китайскую бумагу, и более всего напоминала луковицу с ее перьями, только вместо перьев оканчивалась хвостом, состоящим из множества полосок бумаги.
Накупив цветов, и Лиза с Августою тоже вступили в душистую перестрелку. Августа то и дело вскидывала руки, чтобы ловить бросаемые в нее букеты; движение это выходило у нее особенно грациозно, и Лиза была уверена, что большинство мужчин кидали ей букеты для того, чтобы посмотреть, как она их ловит.
Внезапно оторвавшись, чтобы перевести дух, Августа приблизила свое лицо к Лизиному и торопливо выкрикнула, пытаясь осилить людской гомон (проказливые мальчишки вдобавок ко всему дули в витые раковины, разрывая уши невыносимыми звуками):
– Когда я здесь, я верю, что все люди имеют одинаковое происхождение, и все роды одинаково старинны, и природа всех создала равными! Если и мы, и они разденемся догола, то ничем не будем отличаться друг от друга; если мы оденемся в их одежды, а они – в наши, то они будут казаться благородными, а мы – простолюдинами, ибо вся разница в богатстве и бедности.
Жарко блеснув черными глазами из-под белой шелковой маски, она поймала на лету букет и не глядя швырнула его в другую карету, а Лиза какое-то мгновение еще стояла неподвижно, размышляя, как Августе удается столь точно выразить словами то, о чем Лиза только еще думает. Уж кому, как не ей, знать, что лишь бедность и богатство отличают одного человека от другого! И она никогда не станет стыдиться тех дней, которые провела в Елагином доме, где ходила чуть не в рубище. Как-то вдруг, разом, перед нею встала догадка, что она, оказывается, давным-давно простила Неонилу Федоровну за все то зло, которое та ей причинила. Быть может, останься Лиза в родительском измайловском доме, она прожила бы куда более спокойные годы, но вот вопрос: была бы она от сего счастливее? Да, судьба терзала бы и била ее меньше, но разве испытать щемящие, блаженные приливы счастья… вроде как сейчас, когда целая охапка цветов внезапно осыпала ее голову и плечи?
Лиза оглянулась. Высокий пират в алой кружевной рубахе, с пистолетами за поясом и черной повязкой на глазу, держа одной рукой корзину, доверху полную фиалок, выхватил из нее нарядный букет, намереваясь бросить в коляску. Лиза и Августа, не сговариваясь, тотчас кинули ему по букету и только тогда поняли, что движение пирата было обманным. Он с восторгом поймал их букеты, в которые были вставлены непременные «стрелы любви», поочередно поднес каждый к губам и, отвесив шутливый поклон, смешался с толпою.
– Эдакий наглец! – вспылил Фальконе. Наряженный тоже
– Вовсе нет! – с жаром возразила Августа, и Лиза изумленно воззрилась на подругу: она никогда не слыхала в ее голосе такой радости, такой чарующей мягкости. – Он просто получил то, что ему причиталось. Разве вы не узнали его? Это тот самый кавалер, который позавчера вывел с Корсо нашу calessino! А поблагодарить его мы смогли только сегодня.
Фальконе что-то неодобрительно проворчал, а Лиза с новым вниманием уставилась в разноцветный круговорот масок, пытаясь отыскать галантного кавалера.
Мелькнула черная курчавая голова, огненный взор, но в этот миг раздался пушечный выстрел, и все кучера принялись заворачивать кареты в ближайшие проулки. Однако Гаэтано, послушавшись протестующих воплей своих синьор, не поехал далеко, а остановился почти вплотную к Корсо, чтобы дамы могли увидеть новую забаву карнавала: corso di barberi – дикие скачки.
Пушечный выстрел был сигналом для всех экипажей покидать Корсо, и в десять минут она опустела от катавшихся. Остались только пешеходы. Но тогда раздались звуки рожков: это означало, что публике должно стать на тротуары и оставить свободной середину улицы. Еще мгновение – и по Корсо, от пьяцца дель Пополо к пьяцца Венеция пролетели, как вихрь, восемь или десять лошадей, не взнузданных, не оседланных, без седоков. Это и были barberi, дикие лошади. На спины их были нацеплены какие-то погремушки, которые звенели и кололи лошадей, доводя их этим до неистовства; только этим состоянием и объяснялась неимоверная, безумная быстрота, с которой они пролетели по Корсо.
На площади Венеции были протянуты в три ряда огромные простыни; barberi прямиком влетели в эти простыни, запутались в них, остановились и тем самым позволили накинуть на себя арканы.
Что было потом, Августа с Лизою уж не видели: начинало темнеть, и Фальконе велел кучеру поторапливаться домой.
Как и опасалась синьора Дито, портниха подвела, и третьи костюмы были готовы только к исходу карнавала. Два дня Августа с Лизою провели дома, к вящему удовольствию фрау Шмидт и сурового Фальконе, коего страшно раздражали шум и сутолока. Но молодые дамы от всех и даже друг от друга тщательно скрывали то раздражение и нетерпение, которые владели ими: все бы отдали, чтобы сейчас же очутиться на Корсо, вновь окунуться в разноцветный шум… вновь увидать жаркие черные глаза, пленившие обеих! И когда синьора Дито с помощью Гаэтано внесла на виллу Роза две огромные картонки с новыми нарядами, обе молодые дамы расцеловали ее, как освободителя, принесшего ключи от их тюрьмы.
– Вам – венецианское платье, княгиня Агостина, а вам, Луидзина, королевский бархат! – улыбнулась синьора Дито; Гаэтано тоже улыбнулся, довольный тем, как счастливы обе молодые дамы.
Фальконе, у которого не было иной подобающей одежды, ворча, отправился натягивать ненавистный балахон Пульчинеллы, а девушки, едва оставшись одни, наперегонки бросились к картонкам и, торопливо открыв их, замерли: наряды оказались великолепными!
Впрочем, восторг длился недолго – платья были им решительно не к лицу. Августа в наряде венецианской плясуньи смотрелась плоскогрудою, угрюмою простолюдинкою; Лиза же выглядела унылой квакершей в тяжелом бархатном платье Марии Стюарт…