Общак
Шрифт:
Когда они входили в дом, Эрик сказал Паджету:
— Ну у вас тут и парилка, приятель.
— Да уж, дерьмо, — ответил старик. — Мы сыты этим по горло. Как дела, ниггер?
— Порядок.
Они прошли через гостиную, покоробившуюся и зловонную от жары, и Эрик вспомнил, как Паджет ложился на него после того, как гасили свет, и шептал ему на ухо: «Мой маленький белый ниггер», запуская пальцы ему в волосы.
— Познакомься с Моникой, — сказал Паджет, когда они вошли в кухню.
Моника сидела у стола, придвинутого вплотную к окну: одутловатое лицо, узловатые
Моника отхлебнула охлажденного вина, поморщилась в знак приветствия и снова принялась листать журнал, разложенный на столе.
Правило номер один, подумал про себя Эрик. Помни правило номер один.
— Не обращай на нее внимания, — сказал Паджет, открывая холодильник. — Она сама не своя с одиннадцати вечера до полудня. — Он протянул Эрику банку «Милуокиз бест» — у него на верхней полке была их целая батарея, — взял банку себе и захлопнул дверцу.
— Моника, — сказал он, — это тот человек, о котором я тебе рассказывал, маленький ниггер, который спас мне жизнь. Покажи-ка ей руку, парень.
Эрик поднял ладонь перед ее лицом, демонстрируя узловатый шрам в том месте, где нож прошел насквозь. Моника удостоила его легким кивком, и Эрик опустил руку. Он до сих пор так и не почувствовал никакого подвоха, и пока его план складывался как надо.
Моника перевела взгляд на свой журнал, перевернула страницу.
— Я знаю, кто это, болван. С того дня как вышел, ты только о тюрьме и говоришь.
Паджет одарил Эрика широкой улыбкой:
— Давно освободился?
— Вчера. — Эрик сделал хороший глоток пива.
Несколько минут они болтали о «Брод-ривер». Эрик рассказал Паджету о двух крупных потасовках, случившихся уже после его освобождения, в которых было больше шуму, чем драки; рассказал, как один вертухай обчистил тайничок не того зэка, налопался таблеток, а потом ему стало казаться, что у него багровеет кожа, и он так царапал стенку во дворе, что сорвал несколько ногтей. Паджет выжал из Эрика все сплетни, какие только возможно, и тот вспомнил, что старый дурак Паджет всегда был болтуном, каждое утро он усаживался вместе с другими бывалыми сидельцами рядом с тренажерами, и они хихикали и перемывали косточки другим, словно на ток-шоу.
Паджет швырнул пустые банки из-под пива в мусорное ведро, достал еще две, одну протянул Эрику.
— Я тебе сказал, что делимся восемьдесят к двадцати?
Эрик почувствовал, как атмосфера в комнате стала сгущаться.
— Ты сказал, шестьдесят к сорока.
Паджет подался вперед, широко раскрыв глаза:
— И при этом я плачу за товар? Ниггер, ты спас мне жизнь, но это уже…
— Я всего лишь повторяю то, что ты сам сказал.
— То, что, как тебе показалось, ты услышал, — сказал старик. — Не-а. Будет восемьдесят к двадцати. Чтобы я отправил тебя отсюда с целой партией? Не зная, увижу
— Ты здесь в своем праве, — сказала Моника, поднимая глаза от журнала.
— Именно. Значит, восемьдесят к двадцати. — Счастливые глаза Паджета стали маленькими и грустными. — Понятно?
— Конечно, — сказал Эрик, чувствуя себя таким крошечным и таким белым. — Конечно, Паджет, все в порядке.
Паджет снова засиял своей стоваттной улыбкой:
— Ладно. Я мог бы сказать, девяносто к десяти, и куда бы ты делся, ниггер, я прав?
Эрик пожал плечами, отхлебнул пива, глядя на раковину.
— Я спросил: «Я прав?»
Эрик поглядел на старика:
— Ты прав, Паджет.
Паджет кивнул, чокнулся своей банкой о банку Эрика и сделал глоток.
Правило номер два, напомнил себе Эрик. Никогда не забывай о нем. Ни на секунду не забывай до конца своих дней.
В кухню вошел худощавый парень в пестром хлопчатобумажном халате и коричневых носках, он хлюпал носом, прижимая к верхней губе скомканную тряпку. Джеффри, решил Эрик, младший брат Паджета. Паджет однажды сказал ему, что Джеффри убил пять человек (и это только те, о которых он лично знает), сказал, что для Джеффри убить — все равно что высморкаться. Сказал, если бы у Джеффри была душа, за ней надо было бы посылать поисковую экспедицию.
Глаза у Джеффри были тусклые, словно у моли, он пробежался взглядом по лицу Эрика.
— Как дела? В порядке?
— Все отлично, — сказал Эрик. — А ты как?
— Я в порядке. — Джеффри утер нос тряпкой. Сделал глубокий вдох и высморкался, открыл шкафчик над раковиной и вытащил бутылочку сиропа от кашля. Большим пальцем он сковырнул крышку, запрокинул голову и осушил половину пузырька.
— А как ты на самом деле себя чувствуешь? — спросила Моника. И хотя она не отвела глаз от страницы, впервые с той минуты, как Эрик вошел в дом, она проявила интерес к кому-то и к чему-то.
— Так себе, — сказал Джеффри. — Все это дерьмо, которое во мне сидит, никуда не выходит.
— Тебе бы супу поесть, — сказала Моника. — И лечь под одеяло.
— Ага, — сказал Джеффри. — Ты права. — Он закрыл пузырек с сиропом от кашля и поставил его обратно на полку.
— Ты говорил с тем ниггером? — спросил Паджет.
— С каким ниггером?
— С тем, который вечно торчит перед «Бери и плати».
Правила номер три и номер пять, мысленно повторял Эрик, словно мантру. Три и пять.
— Я говорил с ним. — Джеффри снова с силой потянул воздух носом и утерся тряпкой.
— Ну?…
— Что «ну»? Этот ниггер каждый день торчит на одном и том же месте. Он никуда оттуда не сдвинется.
— Меня не он волнует. А его дружки.
— Дружки… — Джеффри качнул головой. — Дружки этого чувака никакая не проблема.
— Откуда знаешь?
Джеффри несколько раз кашлянул, прикрываясь тыльной стороной ладони, спазмы сухого кашля прошли по его груди, словно нож, вспарывающий покрышку. Он утер выступившие слезы и окинул взглядом Эрика, как будто только что увидел его.