Общество трезвости
Шрифт:
— Дай бог ей здоровья. Все-таки она хорошая, хоть у нее и ветер в голове.
И жизнь пошла по-прежнему: я сидел за буфетом, Маша мыла на кухне посуду, а Витя играл в «том» зале в шахматы и следил, чтобы босяки не рвали газеты на цигарки.
Когда наступил август и листья на деревьях стали сохнуть, все мы перешли спать из комнаты во двор. И вот, проснувшись ночью, я опять услышал разговор мамы с отцом. Мама говорила:
Что же это такое! Переехали из деревни в город, чтоб
— Чтоб учить — надо деньги иметь, — отвечалотец. — А где их взять, деньги эти?
— Да ведь немножко от покойного Хрюкова еще осталось, царство небесное неудачнику!
— Те я хотел про черный день придержать…
— Про черный день!.. Куда уж черней, когда вшивых босяков обслуживаем!.. — Мама помолчала и сказала — Конечно, не в гимназию, а хоть бы так куда-нибудь. В четырехклассное городское, что ли… Там, говорят, за право учения с бедных могут и не брать…
На другой день отец-посадил меня за таблицу умножения.
А еще через неделю мама перекрестила меня, и я пошел с отцом в школу держать экзамен.
В школе за столом сидели учитель с золотыми пуговицами на тужурке и батюшка. Они вызывали мальчишек к столу и задавали им разные вопросы. Вызвали и меня.
Батюшка спросил:
— Молитву господню знаешь?
— Знаю, — ответил я.
— Ну, прочти.
— «И остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должникам нашим. Воздайте кесареви — кесарево, а божие — богови!» — бойко прочитал я.
— И все? — удивился батюшка. — А где же «не введи мя во искушение, но избави мя от лукавого»? Где «хлеб наш насущный даждь нам днесь»? И потом — зачем ты приплел «кесареви — кесарево»? Это же совсем из другого места.
Я молчал.
— Не силен, брат, ты в слове божием, — вздохнул батюшка.
Тогда за меня взялся учитель. Он сказал:
— Возьми мел и напиши: «Просьба принять меня в приготовительный класс».
Я знал, что Витя держит экзамен в первый класс, и написал на доске: «Прозба принять меня в первый клас».
— Ишь, куда захотел! — усмехнулся учитель. — Ну, а таблицу умножения ты, «прозба», знаешь?
— Знаю, — ответил я.
— Ну, скажи.
— Пятью пять — двадцать пять, шестью шесть — тридцать шесть, семью семь — сорок семь, — с готовностью ответил я.
— Здорово! — удивился учитель. — А стишки?
Я хотел прочитать стишки про «наоборот», которые читал клоун в цирке, но побоялся участка и прочел про козла с козлихой. Батюшка так засмеялся, что у него запрыгал живот, а учитель только головой покачал.
— Эх, ты! Ну, прочитал бы про травушку-муравушку или про букашку, а то на тебе — про козлиху!
Он
— Как же его, Николай Петрович, принять, когда он молитвы господней не знает! — ответил батюшка и вытер красным платочком глаза. — Ох, насмешил меня, грешного!
— А вы, батюшка, поучите его молитве этой, он и будет знать.
Учитель мне понравился, и я сказал:
— Вы только примите, а я все точки с запятыми превзойду.
И меня приняли.
С этого дня пошла новая жизнь.