Обвал
Шрифт:
— Лерэн зи, битте, мих нихт, герр Оберст! [7] — опять вскипел Лах.
— Господин генерал, или вы подпишете сейчас, или штурм будет продолжен. Ваши войска не в состоянии сражаться, они сломлены окончательно. Вы, господин генерал, как военный, должны понять: дальнейшее сопротивление ваших войск совершенно бессмысленно!
На часах в прекрасном деревянном футляре, которые цокали на стенке за спиной Лаха, время подходило к одиннадцати.
— Куда я должен явиться и в какое время? — спросил Лах, сломленный настойчивостью полковника Григорьева.
7
Не
— В листовке все изложено, господин генерал. В двадцать четыре часа вас встретит группа наших офицеров и проводит в штаб дивизии.
Лах вновь прочитал условия и, взглянув на Григорьева совершенно остывшими глазами, подписал и сказал:
— Возьмите…
И отвернулся к часам. И стоял так, лицом к часам, ждал, когда Григорьев покинет кабинет. Потом, все так же не поворачиваясь, нажал на кнопку звонка. Вошел адъютант. Лах приказал:
— Проводите господина полковника.
Григорьев, прежде чем уйти, повторил:
— Ровно в двадцать четыре часа, господин генерал, мы встретим вас в указанном пункте.
— Да уходите же! — воскликнул генерал Лах тем голосом, каким голосят люди при крайней необходимости.
На обратном пути, когда сняли повязки и когда немецкие провожатые отстали, Федько и Ильин в один голос провозгласили:
— Подписал!
— Подписал!
— Без волокиты!
Это вызвало у Григорьева смех. А Ильин, глядя на смеющегося полковника, приладился к губной гармошке. И все они, втроем, отметили пляской свое хождение в самую берлогу врага.
Но плясали чуток рано: генерал Лах к двадцати четырем ноль-ноль не появился в назначенном пункте для сдачи в плен — ни сам, ни офицеры его штаба. И пришлось Григорьеву, Федько и Ильину вновь идти к этому самому Лаху.
Но не сразу пошли они, а спустя часа полтора, когда Акимов принял решение: идти надо и Лаха этого привести.
Проснулся Хевке и несколько минут никак не мог сообразить, где он находится и кто это пиликает на губной гармошке. А пиликал Ильин по просьбе Федько: «Сыграй-ка, Ильин, «Родину». Так Хевке по этой напевке и осознал наконец, что он находится в том же русском блиндаже, и, осознав это, воскликнул:
— Аллес! — По-нашему вроде: «Все, амба!» Опознал он и Федько, и Ильина. — Живы! — с удивлением произнес Хевке.
А Федько так ему ответил:
— Подлюка ваш Лах! И трус!
Хевке, конечно, догадался, что это было еще не все и что им, Федько и Ильину, придется второй раз рисковать жизнью на самой последней минуте боев, ибо Хевке знал, что эсэсовцы уже готовы начать свою операцию. Жалел ли он Федько и Ильина, этого никто не знает, но, похлопав глазами, Хевке сказал:
— Вас пошлют? Там эсэсовцы…
Шнурков возвратился от майора Кутузова к одиннадцати часам вечера, когда штурмовая группа Алешкина вовсю хозяйничала в занятом доме, теперь сплошь исклеванном снарядами и минами.
— Кутузов приказал не остужаться, кипеть до конца! — крикнул он во все горло.
Алешкин позвал Шнуркова в соседнюю комнату. О чем они там говорили, никто не знал. Шнурков вскоре возвратился и занял место у амбразуры. Сеня Пальчиков поднял связку гранат,
— Не остужаться?.. Ты не трепись, Шнурок! Без тебя соображаем.
Алешкин, заметив меня, удивился:
— Ты еще здесь! — Он с минуту раздумывал, совершенно белая его голова склонилась к плечу. — Ты должен уйти, ты обязан уйти.
— Генерал Лах схвачен эсэсовцами за глотку, — продолжал щеголять своей осведомленностью Шнурков.
«Ну и пусть, — подумал я. — Никуда он не денется».
В условиях о капитуляции значилось десять пунктов.
1. Офицеры оставляют себе холодное оружие (но только холодное).
2. Каждый офицер может взять с собой личного ординарца.
3. Личные вещи офицеры имеют при себе (могут нести их сами или используя ординарца).
4. Войска собираются в роты или взводные колонны под командованием офицеров или унтер-офицеров.
5. Оружие и боеприпасы иметь до встречи с русскими войсками, после чего они сдаются русским.
6. В голове взводных колонн до достижения рубежа русских войск нести белый флаг.
7. Маршрут: из города по железнодорожному полотну западнее временного моста к Нассер — Гартен.
8. Немецкие войска в строю русскими войсками не обстреливаются.
9. Удерживаемые опорные пункты будут уничтожаться русской армией.
10. Приказание выполнить немедленно.
Со звоном в голосе прочитал Шнурков листовку, врученную ему для сведения майором Кутузовым.
А лейтенант Алешкин смотрел на меня совсем не так, когда требуют немедленного повиновения.
— Послушай, Шнурок, а ты не врешь? — спросил Пальчиков, все время стоявший у пулеметных коробок с лентами.
— Ну довольно, по местам! — распорядился Алешкин и кивнул мне: — Сухов, как там наша мадам?
— Это что еще? Баба, что ли? — заинтересовался Шнурков.
— Ихнее дите, — сказал старший сержант Грива и показал на дверь комнаты, где находилась девочка Эльза.
Развиднялось очень медленно, значительно медленное, чем поднимается в бесконечную гору арба, запряженная ленивыми волами; едешь, едешь — и нет конца извилистой, облезлой дороге, а колеса еле перекатываются. Да, вот такое чувство.
Напротив, через улицу, возвышается серая громада — дом не дом, корабль не корабль, вообще сооружение чисто прусского зодчества. Лейтенант Алешкин приказал старшему сержанту Гриве вести за этим зданием непрерывное наблюдение. Сам же Алешкин, усевшись возле зажженного фонаря, весь отдался изучению карты с тактической обстановкой.
Арба может остановиться, а время — нет. Апрельское утро хотя и медленно, но заметно продирает глаза. Туман оголил угол серого дома, и угол теперь видится носовой частью корабля, как из-под воды вынырнул и застыл, тараща глаза-иллюминаторы. Иллюминаторы — это амбразуры, из которых время от времени полыхают огни, затем слышатся затяжные рыки: фашисты бьют из фаустпатронов…
Сине-желтые, ярко-кровавые блики, проникнув через амбразуры, дрожат на полу, на стенах и даже пятнят потолок. Бесконечные разрывы бомб и снарядов, шум падающих стен, крыш и потолков, шипение воды в каналах — все это оборвалось, затихло в двадцать три часа, видимо, в тот момент, когда Лах еще не знал, что эсэсовцы будут расстреливать сдающихся, и подписал приказ о капитуляции…