Обвиняемый
Шрифт:
Поначалу планировалось собрать только своих, факультетских. Но потом стало ясно, что по тридцать долларов с головы – это не всякому студенту по карману. И был брошен лозунг:?Тащите всех!? Родственник, друг, знакомый – лишь бы умел веселиться и не портить людям настроение в новогоднюю ночь. Конкурс костюмов – это само собой, первое важное мероприятие в третьем тысячелетии.
У Грегори, со времен воздухоплавательных трудов, хранился в ящике старинный наряд пилота: кожаный шлем, комбинезон, перчатки с раструбами. На приз не потянет, но две-три одобрительные шутки, наверное, заслужит. Да и совиные очки вполне годились вместо маски – уже хорошо. Даже декан Долсен не сразу узнал его и
К одиннадцати часам музыка полыхала во всех углах арендованного зала, выплескивалась на улицу через приоткрытые окна. Вглядываясь в проносящиеся фигуры затуманенным взглядом (счет выпитым стаканчикам уже потерян), Грегори пытался узнавать знакомых, окликал невпопад не тех, радовал их своей недогадливостью. Бедуин в маске, только-только сошедший с верблюда, плюхнулся к его столику, расплескал джин на салфетке. Неужели Хасан? Здесь, в пучине греховных развлечений – музыка, выпивка, полуголые гурии? Нет, опять не угадал. Не Хасан, а всего лишь Станислав Рогойский.
– Заскочил проститься со всеми. Да, должен лететь домой по делам. Первым рейсом нового года. Так жаль, что пропущу ваш следующий семестр, профессор. Ах, семестра не будет, у вас отпуск? Но это же замечательно! А к осени я точно вернусь. Да, наряд одолжил у Хасана. Надо успеть вернуть ему.
Студентка Дебора мягко отняла у профессора стаканчик, увела танцевать. На ней было полупрозрачное платье, украшенное множеством позвякивающих монет. Вместо маски – огромные розовые очки в форме птичьих крыльев.
– Боже, какие же мы тонюсенькие! – изумился Грегори вслух.
Девичья талия чутко поддавалась движениям его ладони, скользила в танце, горячела. Дебора пристроилась щекой на его плече, мурлыкала слова песни, перевирая их, сочиняя свое:
– О, как тонка она была, как эфемерна и легка, и он не знал, не знал, не знал, и все сомненью подвергал, и так дошел до отрицанья, и бал был кончен для нее, шестерка крыс катила тыкву, она исчезла на рассвете…
Рядом рыцарь в картонных доспехах с трудом перекатывал по залу огромный полотняный помидор. Две лисички, взявшись за руки, мели пол пышными хвостами. Пират с ятаганом крутил повизгивавшую монахиню, ее ряса вздувалась колоколом. Зеркальный шар под потолком осыпал танцующих снежно-световым бураном.
Грегори блаженствовал. Этот праздник, эта музыка, эта девушка-тростинка под его ладонью, эти блуждающие лучи прожекторов – все нанизывалось на струну счастья, протянувшуюся в его душе со дня водных процедур.
Она вернется, она вернется, она вернется…
Песня, молитва, заклинание, мольба?
Да, пойти с ним на маскарад она отказалась. Но это потому, что нога еще побаливает. Да и бабушке Лейде давно было обещано встречать Новый год вместе, всей семьей. У русских это святое, самый главный праздник, и пусть они там наговорятся всласть на родном языке. Зато с ним Оля согласилась полететь на три дня на Ямайку, и предвкушение этой поездки сияло впереди, как солнце на банановых листьях, как брызги, вылетающие из волн прибоя. Грегори знал – помнил – чудесный городок Порт-Мария на северном берегу острова, он побывал там с племянником Гвендолин в студенческие годы, они возвращались с пляжа, пропеченные и просоленные, и помогали сестре Гвендолин в ее лавке (плата – обед и ужин), которая была одновременно и почтовым отделением, а по вечерам превращалась в пивную, и Грегори стал знаменит на весь городок тем, что умел умножать в уме.?Грег, три коробки чая по два сорок два?? – кричала сестра от
Музыка смолкла, толпа шатнулась к бару, потом – со стаканами и рюмками в руках – сгустилась вокруг телевизора в углу. Светящийся шар на Таймс-сквер медленно скользил вниз по огромному экрану.
– …Шесть! Пять! Четыре! Три! Два! Один! Ура-а-а-а!
Выпить и закусить поцелуем – какое прекрасное начало Нового года!
Язычок Деборы был вкусным и быстрым, но сама она как-то неожиданно выскользнула, исчезла, растворилась в толпе, оставив в его руках лишь звон монет.
Вместо нее появился трубочист в черном цилиндре и с медным шаром на цепочке, крепко взял под руку, отвел к столику, усадил. Грегори узнал профессора Страйса с кафедры лингвистики.
– Грег, только тебе, по секрету. Потрясающая книга на русском языке! Все доказано так, что сомнений не остается: Шекспир – никакой не Шекспир, а граф Ратфильд. Тот купец из Стретфорда-на-Эйвоне был просто совладельцем?Глобуса?, вкладывал деньги в спектакли как продюсер. Он и за границей никогда не бывал, и книг в доме не держал. А граф Ратфильд путешествовал по всей Европе, включая Италию, Данию, Венецию. Он просто не мог публиковать пьесы под своим именем, потому что знатному вельможе это не пристало. И с кем бы, ты думал, он учился в Вероне? В списках студентов того же года дотошный русский отыскал два имени: Розенкранц и Гильденстерн. Ну?! Это же сенсация! Я чего хочу: чтобы ты уговорил свою бывшую жену помочь мне перевести книгу на английский. Моего русского на это не хватит. Но издателя я найду, это точно. И гонорар – пополам. Что?.. Что ты бормочешь?..?Больше не бывшая? – что это значит? Да ты, видать, уже набрался… Ладно, позвоню завтра. Обсудим на свежую голову.
Трубочист исчез.
К столику приблизилась тирольская пастушка в маске, ведя за собой японского самурая.
– Профессор Скиллер…
Голос Марго на минуту смыл алкогольный туман, теплая волна узнавания плеснула близко у сердца. Но нет – нельзя, нельзя. Они договорились на людях ничем больше не выдавать себя: сослуживцы, ничего личного, едва знакомы. Однако накануне она звонила и подробно доложила все последние новости. Кажется, малоутешительные.
– Профессор Скиллер, сей самурай сознался мне, что был удивлен и огорчен отметкой, поставленной вами ему за экзаменационное эссе. Вы не хотели бы обсудить с ним этот вопрос в такой вот неофициальной обстановке?
Омар Бассам печально рассматривал потолок, будто хотел отыскать там причину незаслуженной обиды. Этот странный белый шрам, пересекавший его правую бровь, – неужели действительно от ружейного прицела? Прощальные предостережения Хасана вдруг всплыли в памяти Грегори.
– Я готов обсуждать что угодно, – сказал он. – Но пусть этот самурай сначала отдаст тебе свою саблю. Последнее, что нам нужно в этом году, – это зарезанный профессор или публичное харакири.
– Меч сделан из картона, покрытого фольгой, – сказал самурай, поглаживая рукоятку и не сводя глаз с потолка.
– Омар, ты полгода слушал мои восхваления инструменту интеллектуального сомнения, так? Инструменту, которым – будь я проклят! – люди построили фундамент цивилизованного мира, каким мы его знаем сегодня. А ты подаешь мне эссе, где доказываешь, что сомнение – это яд, который прогнивший Запад изобрел с единственной целью – отравить души истинно верующих. Какой же отметки – будь все проклято! – ты ожидал от меня?
– Вы учили нас уважать мнения других людей. Я ждал от вас уважения к моему мнению.