Обвиняемый
Шрифт:
Грегори: Все же эту книгу правильнее было бы назвать?История Нью-Амстердама?. Он ведь кончает серединой семнадцатого века, когда город перешел от голландцев к англичанам.
Оля: Да, я тоже запомнила смешные сцены оттуда. Как во время войны со шведами голландскую армию спасло только то, что – цитирую приблизительно -?шведы держались своей всегдашней привычки – в момент выстрела закрывать глаза и отворачиваться. Смертоносный залп поразил стаю диких гусей, которые все пошли на ужин сражавшимся?.
Хасан: Но, отсмеявшись, я все же задумался: а почему голландцы без боя сдали город англичанам? Ведь были не трусы,
Грегори: Задумались – и нашли ответ?
Хасан: Мне кажется, голландцы сдались потому, что в условиях капитуляции, предложенных англичанами, ничто не угрожало их достоинству. Им были обещаны неприкосновенность их имущества, неприкосновенность протестантской веры, право продолжать торговлю со всем миром и путешествовать, право учить детей на родном языке и оставлять им в наследство накопленные богатства. Единственная перемена: власть голландского губернатора переходила в руки наместника английского короля. Но это не грозило им утратой реальных и важнейших свобод.
Оля: А почему же так долго и упорно сопротивлялись индейцы? Двести, триста лет все попытки колонистов, а потом – американцев заключить мир с ними проваливались одна за другой. Хотя условия предлагались щедрые.
Хасан: Все потому же. Белые предлагали индейцам построить мельницы и школы, научить пахать землю и разводить скот, запасать продукты на зиму и лечить от болезней. Но они хотели, чтобы индеец перестал быть воином. А для него это означало полную утрату достоинства. Человек, выпустивший из рук томагавк, нож, лук, превращался в его глазах в подобие животного. Жизнь теряла смысл – поэтому он готов был идти на смерть, отстаивая привычный ему уклад и обычаи.
Грегори: И в сегодняшнем мире?
Хасан: Боюсь, то же самое. Американцы и европейцы верят, что они несут блага свободы народам Третьего мира. И не видят, что требуемые ими перемены губительны для чувства собственного достоинства тех, кого они хотят облагодетельствовать. Хотят расширить права, но забывают, что расширить чьи-то права можно, только отняв их у других. В мусульманском мире считанные образованные изгои вроде меня согласятся – смирятся – с утратой полновластия внутри своей семьи. Пусть он беден, пусть злоба и жадность могут отнять у него даже последний клочок земли и лачугу. Но внутри своей семьи он царь. Для него представить себе, что жена может потребовать развода, уйти, забрать детей, – кошмар, страшнее которого быть ничего не может. Лучше смерть. А ведь равноправие женщин – необходимое условие того, что принято обозначать словом?демократия?. Отсюда – волна воинов-самоубийц, конца которой не видно.
Оля: Неужели вы оправдываете атаки террористов?
Хасан: Слово?оправдывать? содержит внутри себя слово?право?. То есть закон, справедливость. Оно применимо только там, где люди подчиняются одним и тем же законам. Я ненавижу террористов не меньше, чем вы. Они убили моего брата во время захвата мечети в Мекке. Но чтобы бороться с ними, необходимо понимать пружины страстей, движущих ими. Мне кажется, западные политики предпочитают закрывать глаза на мотивы террористов и наносить
Грегори: Вы можете предложить другие методы борьбы? Что нужно делать, как защищаться? Вот мы сейчас проплываем под мостом Тапан-зи. Что помешает фанатику с деньгами купить яхту вроде этой, нагрузить ее взрывчаткой, пришвартоваться к одной из опор и включить детонатор? Или даже использовать взрыватель замедленного действия, чтобы спустить надувную лодку и уплыть в безопасность?
Хасан: У меня нет ответа на ваш вопрос. Даже если запретить всем мусульманам въезд в страну, может появиться христианский проповедник любви вроде Джима Джонса, который отравил девятьсот своих последователей в Гайане, вместе с детьми и стариками. Или Дэвид Кореш – сто заживо сожженных в Вэйко-Техас. Или Тимоти Маквей – двести взорванных в Оклахоме. Ни один народ и ни одна вера сегодня не могут похвастаться монополией на злобу, ненависть, жестокость.
Оля: Зато есть монополия на нефть. Или почти монополия. Ведь все богатство вашей страны покоится на нефтяных запасах. А что, если они вдруг истощатся? Или русские откроют новые запасы в Сибири и зальют рынок дешевой нефтью?
Хасан: Это может прозвучать странно, но должен вам сказать, что только половина богатства Аравии вырастает из нефтяных скважин. Вторая половина наших сокровищ была спрятана не в земле, а – как ни парадоксально – в Коране.
Оля: Вы имеете в виду духовные сокровища?
Хасан: Отнюдь нет – самые материальные, исчисляемые в долларах, фунтах, франках, лирах. Дело в том, что вся территория Аравийского полуострова считается у мусульман священной, поэтому владеть землей на нем может только гражданин арабского государства. Если французская, немецкая, итальянская корпорация покупает концессию на строительство завода, аэродрома, торгового центра в Аравии, она обязана войти в партнерство с арабом, который будет формальным владельцем земельного участка. Как вы понимаете, комиссионные, получаемые им, могут составить весьма крупную сумму.
Кристина: А в других странах?
Хасан: В Америке таких законов нет. Я могу купить любой участок земли и стану полноправным владельцем его. Когда европейцы приплыли в Индию и Китай, земля в этих странах не считалась священной. Европейцы могли купить нужные им участки у раджи или мандарина и устроить на них хлопковые или чайные плантации, выращивать джут, каучук, пряности и богатеть, богатеть. Именно так им удалось колонизировать эти великие империи. Саудовской Аравии колонизация не грозит.
Грегори: Продавать земельные участки – дело, конечно, прибыльное. Но в Нью-Йорке был один гений, который додумался продавать иностранным туристам Бруклинский мост.
Оля: Ты шутишь?!
Грегори: Ничуть. Его звали Джордж Паркер. У него была контора в Нью-Йорке, где он держал горы фальшивых документов, якобы подтверждавших его право владения. Он уверял доверчивых покупателей, что они разбогатеют, взимая плату за въезд на мост. И некоторые, совершив сделку, даже пытались устроить въездные кассы, но полиция прогоняла их. В летние месяцы Паркеру удавалось совершить две-три продажи в неделю. И не только Бруклинского моста. Музей Метрополитен, Статуя Свободы – покупатели находились на все. Продавая могилу генерала Гранта, Паркер обычно объявлял себя внуком героя.