Очень храбрый человек
Шрифт:
Таяние продвигалось на север. Быстрее, чем они думали. И определенно быстрее, чем они надеялись.
Гамаш сунул руки в карманы и вобрал голову в плечи, защищаясь от ветра.
Они находились в Лаврентийских горах, и здесь было значительно холоднее. То, что южнее падало на землю в виде дождя, здесь превращалось в ледяную крупу. А вскоре, подумал он, прольется ледяным дождем.
Им нужно поторопиться, если они хотят без проблем добраться до дома.
Старший инспектор Гамаш
Омер Годен явно ждал их. Он вышел из дома, но резко остановился и поднес руки к лицу.
– Фред, – сказал он.
Увидев месье Годена, Фред выскользнул наружу из машины. Мужчина упал на колени и обнял собаку.
Потом он встал и отер лицо. Поворачиваясь к Гамашу, протянул руку:
– Спасибо, спасибо, что приехали. Я отец Вивьен.
Не месье Годен, отметил Гамаш. Не Омер. А отец Вивьен. Теперь он так назывался. Возможно, он назывался так со дня рождения своего единственного ребенка.
– Арман Гамаш. Мы говорили по телефону.
– Да. Я оставался здесь, как вы и предлагали. Но она не звонила.
Месье Годен вгляделся в лицо Гамаша, ожидая какого-нибудь утешения. Уверений в том, что она еще позвонит.
Но Арман Гамаш молчал.
Омер посмотрел вниз. На собаку. Его плечи поднялись и опустились, он издал тяжелый вздох, почти рыдание. Потом закрыл лицо руками, и сквозь пальцы просочились приглушенные слова:
– Это моя вина.
– Нет-нет, неправда, Омер, – сказала Лизетт Клутье, прикасаясь к его руке.
Но он как будто не заметил этого. Наконец он опустил руки и отер лицо рукавом:
– Извините. Мне уже лучше.
Он распрямился, расправил плечи. Затем увидел третьего визитера.
Гамаш представил суперинтенданта Лакост.
– Спасибо, что приехали. Спасибо, спасибо, – сказал Годен, спокойный, как камень или как самообман.
Ему было около шестидесяти; возможно, даже за шестьдесят. Небритая щетина начала превращаться в бороду. Под глазами, усталыми и покрасневшими, чернели круги. И поблескивала влага.
Высокий, широкоплечий мужчина, Омер Годен явно был привычен к физическому труду. Он говорил с сильным деревенским акцентом человека, который рано оставил школу и стал работать на земле.
Лакост знала этого человека. Не лично, но ее дедушка был точно таким же квебекцем. Все еще крепкий в девяносто один год, он ничего так не любил, как отправиться в лес за дровами, даже зимой.
– Я думал, вы не приедете, – сказал Годен, обращаясь к Гамашу. – Есть вещи более важные… – Он замолчал, не в силах продолжать.
– Для нас нет ничего важнее, чем поиски вашей дочери, месье
Годен посмотрел на них новыми глазами. Бухгалтер. Женщина с тростью. Человек весь в грязи, пахнущий, как…
– Вы там не нужны?
– Non.
С легким удивлением Гамаш осознал, что перешел в статус «отказников», тех людей, которых спасал на протяжении всей своей карьеры.
Но это не значило, что он стал бесполезным. Может быть, его просто перепрофилировали.
– Заходите в дом, а то холодно, – сказал Годен. – Я уверен, все будет хорошо. Вивьен наверняка застряла где-нибудь у подружки, развлекается, и я волнуюсь по-напрасну. Она скоро позвонит.
Он вгляделся в их лица, пытаясь найти хоть какую-то причину надеяться на то, что его слова могут быть правдой. Пациент в кабинете врача, самодиагностирующий свою опухоль как кисту, помрачение сознания как утомление, паралич как ущемление нерва.
Пропавшая на выходных дочь скоро позвонит. С тысячью извинений.
Гамаш узнавал это естественное, а возможно, и необходимое заблуждение. Оно позволяло родителям, детям, супругам жить дальше. По крайней мере, какое-то время.
– Не сомневаюсь, что так оно и есть, – сказала Клутье, спеша за Омером в аккуратный дом и в кухню.
Но отец Вивьен смотрел на Гамаша.
– Как вы думаете, что с ней произошло? – спросил Омер, садясь за кухонный стол.
Гамаш, занявший место напротив него, услышал, как в голосе отца снова зазвучал страх. Боязнь. Предчувствие катастрофы.
– Мы не знаем. Мы только что приехали из ее дома…
– Тот дом никогда не был ее. Вот здесь ее дом.
И в самом деле, жилище Годена воспринималось как дом. Здесь пахло домом. Скромный по размерам, уютный и приветливый дом со слегка изношенной мебелью. Удобное кресло рядом с печкой стояло так, чтобы можно было смотреть телевизор.
Одно кресло. Дом человека, который не только жил один, но и редко принимал кого-то у себя.
Фред лег на полу и положил голову на ноги месье Годена.
– Он с ней что-то сделал?
Его глаза опять молили Гамаша об успокоении. Но в них было больше отчаяния, чем надежды.
– Мы не знаем, – сказала Клутье. – Мы…
– Этот ублюдок что-то сделал с ней.
Это был не вопрос, а утверждение.
– Почему вы так говорите, сэр? – спросил Гамаш.
– Потому что она мне позвонила бы. Я знаю мою Вивьен. Она же понимает, что я буду беспокоиться. Она никогда бы…
Он замолчал и опустил глаза, с трудом дыша под тяжестью невыносимой ноши ужаса.