Очертя сердце
Шрифт:
— И не найдет ее. Лепра вздохнул.
— Хорошо бы ты оказалась права. Тогда нам больше нечего будет бояться!
— Скажи откровенно, — спросила Ева, — смерть Мелио не вызывает у тебя никаких вопросов?
— Конечно, вызывает. Но чем больше я думаю, тем сильнее крепнет во мне уверенность, что к пластинкам эта смерть никакого отношения не имеет. Погоди, сейчас поймешь. Мне уже приходила эта мысль, а теперь она кажется мне бесспорной. Мы предполагали, правда ведь, что Мелио посылал нам пластинки, чтобы отомстить за твоего мужа… Согласна?
— Да…
— В таком случае, зачем было
Ева грустно улыбнулась.
— И хитер же ты, — прошептала она.
— Да нет, я просто пытаюсь рассуждать. И утверждаю, что Мелио убили не для того, чтобы захватить оставшиеся пластинки. Я иду дальше: поскольку мы ничего не нашли у Мелио, а Мелио, безусловно, был тем, кто посылал тебе пластинки, стало быть, у него их просто-напросто больше не осталось.
Ева кончиками пальцев дотронулась до губ своего любовника, провела по их извилистой линии.
— Ты ребенок! — сказала она.
Пожав плечами, он осушил свой стакан.
— У твоего мужа не хватило бы духу нас выдать. Он слишком тебя любил. Записать две пластинки, чтобы тебя помучить, — дело другое. Но долго продолжать эту игру он не мог.
— На его месте, — сказала Ева, — я пошла бы до конца… Ты не знаешь, мой милый, что такое обманутая любовь.
— Но дело же не в этом, — стоял на своем Лепра. — По-моему, смерть Мелио — просто-напросто совпадение. Кто-то его убил… Не все ли равно кто. Нас это не касается. Меня интересует одно: Мелио был единственный, кого мы подозревали. Его больше нет, пластинок тоже не осталось, мы можем теперь быть спокойны, разве что твой комиссар доберется до нас… Но ты права, как он до нас доберется, когда пластинок не осталось? Вначале я испугался из-за ключей. Но ключи и впрямь ничего не доказывают.
— И ты успокоился. Несколько подогнанных один к другому доводов, и готово. Смерть Мелио забыта. Жизнь продолжается.
— Ей-Богу, да.
Ева приподнялась на локте.
— Я не такая оптимистка, как ты, — проговорила она, наливая себе немного коньяку.
— Послушай, — опять начал Лепра. — Ведь все ясно, как…
Усталость, возбуждение, вызванное спиртным, близость Евы — все это переплавилось в мгновенное опьянение, которое вдруг избавило Лепра от его страхов. Ему хотелось говорить, громоздить друг на друга става, как подбрасывают сучья в костер, чтобы раздуть пламя.
— Я утверждаю, — продолжал он, — что убийца не подозревает нас ни в чем. Но предположим, что подозревает. Тогда либо у него уже были пластинки, и ему незачем было убивать Мелио. Либо он пластинок не имел, но, поскольку Мелио аккуратно их посылал, ему все равно незачем было его убивать. С этим не поспоришь. Стало быть, наше предположение неверно. Я думаю, что Мелио убили по причинам, нам не известным, и убил его кто-то из его врагов. У него их тоже должно было быть немало!
— Ты всерьез так думаешь? — спросила Ева. — Ты не пытаешься сам себя заморочить?
— Конечно, нет.
— Такое чудовищное совпадение — тебя это не поражает?
— Совпадения случаются на каждом шагу. Если взглянуть
Лепра отставил стакан и вытянулся рядом с Евой.
— И все же, ты права, признаюсь, я стараюсь себя заморочить, — прошептал он. — Я несчастлив.
Она повернулась к нему, он приблизил свою голову к ее лицу. Они видели друг друга близко-близко — поблескивающие, как чешуйки слюды, зрачки Лепра, едва заметные веснушки Евы. Их дыхание смешалось.
— Скажи мне, почему ты несчастлив? — тихо спросила она.
Он поискал наверху над своей головой на стене выключатель, чтобы потушить верхний свет. Ева поймала его руку, притянула к себе, положила себе на грудь.
— Я хочу тебя видеть, — сказала она. — Почему ты несчастлив?
Он закрыл глаза, нахмурил брови. Она почувствовала, как он сжал кулак, весь напрягся.
— Я боюсь тебя потерять… — сказал он. — Не знаю, что случилось сегодня. Но с самого начала, еще с того дня в Ла-Боль, мне кажется, я с каждым днем теряю тебя все больше. Ева, Ева, любимая, если я потеряю тебя, я конченый человек…
На его лице появилось патетическое выражение детского горя, Ева погасила свет.
— Я не узнаю сам себя, — продолжал Лепра в потемках. — Твой муж меня раскусил…
Он умолк.
— Продолжай, — сказала Ева. — Я твоя жена. Я никогда никому не говорила этих слов… Продолжай…
Но Лепра, прильнув к ней, молчал.
— Ты мне не доверяешь? — настаивала Ева. — Ты не уверен во мне? Тогда я тебе кое в чем признаюсь. В моей жизни было много мужчин… Ты это знаешь. Я поневоле заставляла их страдать. Я хотела, чтобы они позволяли себя любить, как позволяют себя любить неодушевленные предметы. На них смотрят, до них дотрагиваются, потом бросают. Мне хотелось, чтобы мужчины были огромными безмолвными пейзажами. Так я любила Мориса. Я долго мечтала, чтобы любовь была безответной, чтобы она не могла превратиться в ловушку…
Неподвижный, оледеневший Лепра впитывал, однако, ее слова всеми порами.
— С тобой по-другому… — продолжала Ева. — Я вдруг перестала быть проходящей мимо. Я люблю тебя. И хочу, чтобы ты любил меня долго, всегда, если тебе так больше нравится, но это слово лишено смысла. Я люблю тебя в радости и в горе — ты слышишь, и в горе… Теперь ты мне доверяешь?
— Спасибо, — выдохнул Лепра.
— Почему ты несчастлив?
— Я больше не несчастлив.
Ева зажгла верхний свет. Повеселевший Лепра улыбался.
— Бедный мой малыш! — сказала она. Он стал искать ее губы. Она отвернулась.
— Нет. Я слишком устала.
Они без сил лежали друг подле друга — а до утра было еще далеко. Где-то там, на полу, как забытая вещь, валялось тело Мелио. Когда его обнаружат? В воскресенье в издательство никто не придет. Может, в понедельник. Комиссар обязательно вызовет их на допрос… Лепра погрузился в забытье, прерываемое внезапными пробуждениями. Очнувшись, он видел рядом Еву — широко открыв глаза, она о чем-то думала. О чем? О ком? О каком прошлом? Или о каком будущем? В конце концов Лепра провалился в сон, ему что-то пригрезилось, он застонал, затих и тоже превратился в тело, плывущее по черным волнам забвения.