Одержимость справедливостью
Шрифт:
Дима? Димка?! – у меня потемнело в глазах. Тот самый Димка, из-за которого я тут «пластинки кручу»? Он тут был, в этом самом лагере. Только он в очко не играл, он в отдельном домике жил. А этот самый старшина, который с первого дня издевался надо мной, его пельменями кормил.
– Он, наверное блатной, сынок чей-нибудь, правда товарищ старшина? Почему он в домике жил, а не как все?
– Почему блатной? Не как все, потому, что он не такой, как все. Он талант, понимаешь! В армии, я тебе скажу, таланты ценят. Если кто поёт хорошо,
– А может, в домик можно, чтобы не мешали?
– В домик? Ну, ты наглец. Вон твой домик, – старшина показал на солдатский туалет, – ну-ка, пошёл вон!
И всё же, заданию я был рад. В столовую не пошёл. Там всё время толклись люди. Работать пришлось в душкой спальной палатке моего отделения. На единственной, стоявшей здесь тумбочке сержанта. После почти трёх месяцев мучений, я снова держал в руках коробку с гуашью и старую истёртую кисть. Наверное, это Димкина кисть, кого же ещё, – подумал я, и снова вспомнил Танечку и белую фуражку. Если его тут пельменями кормили, то не исключено, что и Танечка к нему приезжала, в отдельный домик.
Друзей у меня тут не было, дружить было некогда. А в первые дни, однажды утром, после команды подъём, я не нашёл своих сапог, и встал в строй босиком. Оказалось, что кто-то ночью выбросил мои сапоги из палатки потому, что они воняли хлоркой и дерьмом. Кто это сделал, так и не сказали. Скорее всего, это сержант, командир нашего отделения, их сам и выбросил. Другие не решились бы. Теперь, каждый раз после «игры в очко», я тщательно мыл сапоги. Но после того случая, все кто жили в палатке стали подозрительно относиться к моим сапогам, а заодно и ко мне.
Весь день в спальные палатки никто не заходил, и к вечеру Боевой листок был готов. Нарисовал знамя, горниста, и крупными буквами написал тексты, которые дал замполит. Повесил туда, куда он указал и стал ждать приговора. Листок заметили, после ужина подходили солдаты, смотрели. Горнист всем нравился. Спрашивали, сам ли нарисовал, или может, перевёл откуда-то. Некоторые заговаривали, хотели познакомиться. А замполит сказал, – упустил я тебя, упустил. Думал, «художник», это кличка такая. А ты, и правда, художник.
Глава-14 Спи спокойно, товарищ
Признание пришло ко мне слишком поздно. Школа молодого бойца закончилась и меня вместе со всеми привезли в часть. В казарме было тесно и нечем дышать, всё заставлено кроватями в два этажа. По-русски, вокруг меня, почти не разговаривали, кругом были какие-то азиаты. Они общались на своих совершенно непонятных языках, и меня не замечали. Поговорить было не с кем. Я уже морально приготовился тянуть лямку, хоть пластинки крутить, хоть в очко играть. Однако, на третий день неожиданно вызвали в политотдел дивизии.
В кабинете сидел тот самый старший лейтенант, теперь уже капитан.
– Ну, как устроился? Как настроение? Боевое? Будет много работы, – вопросы капитана были риторическими, мои ответы
В клуб я летел как на крыльях. Мастерская, мастерская! Неужели больше не нужно крутить пластинки. Клуб оказался очень приличным концертным залом с лоджиями и балконом. Говорили, что здание построено ещё до революции и акустика в нём настолько уникальная, что раньше здесь даже записывали оперные арии для граммофонных пластинок. Но однажды артисты напились, набедокурили, и с тех пор с улицы в этот зал никого уже не пускали.
Наконец, где-то за сценой удалось найти небольшие помещения напоминающие мастерскую. В коридорах клуба бродили какие-то ленивые солдаты, таскали туда-сюда стулья и прочий хлам. Я громко спросил, где найти начальника мастерской. Из боковой двери появилась фигура офицера.
– Я начальник, кто меня спрашивал? – в темноте коридора его звание разглядеть не удавалось.
– Товарищ начальник, прибыл в Ваше распоряжение, – я назвал свою фамилию.
– Дима? Ты что ли? – раздался знакомый голос, – а ты, как здесь оказался?
Да, начальником мастерской был тот самый Димка. Я сначала растерялся, потом обрадовался, увидев, наконец, первого знакомого за несколько месяцев. Димка тоже искренне обрадовался, и сходу полез обниматься. Он по-прежнему был рядовым, с толку сбивала его милицейская офицерская форма. Почему же он рядовой, если он начальник мастерской? Но спросить я не успел, Димка сам засыпал вопросами. В помещении, где мы разговаривали, какой-то солдат в зелёной, такой же, как у меня форме, ползая по полу, огромными буквами писал какой-то лозунг на большом красном, натянутом на подрамник материале. Оказалось, что он тоже был художником. Димка, почему-то звал его «Особистом». Это и была вся мастерская, всего три солдата.
Рассказывая о том, как три месяца надо мной издевались, мне стало так себя жалко, что я даже всплакнул.
– Да, вид у тебя не геройский, – посочувствовал Димка, – что же ты меня не нашёл, ты же знаешь что я здесь служу, я бы помог.
– А как бы ты помог, ты же не генерал?
– Да, хоть советом. Знаешь, здесь совет иногда дорогого стоит. Может, не пришлось бы в очко играть, ну, или хотя бы не так часто. Знаешь, я думаю, тебе для начала нужно отоспаться. А то ты какой-то заторможённый. Сначала сходим в столовую пообедаем, а потом я тебя уложу.
– Как уложишь? – казалось, что Димка шутит. Ни кровати, ни дивана, или даже матраса, нигде не было видно.
– Ладно, идём, покажу. После обеда сам туда залезешь. Только ужин не проспи. И к отбою, в казарму иди, там спи дальше, до утра, чтобы не искали, а после завтрака, снова в мастерскую придёшь. Тебе задание какое-нибудь дали?
– Нет, сказали, ты дашь. В смысле, начальник мастерской.
– Да? Хорошо, вот тебе задание, обедать и спать.