Одержимость
Шрифт:
— Змий повержен! — торжественно объявил Рыжий. — За проявленную доблесть победителю вручается орден Георгия Победоносца и денежный приз в размере десяти копеек. — Он подбросил монету, но, поскользнувшись, упустил, и она нырнула в сугроб следом за ломом.
— Обалдуй, — сказал Глеб Николаевич устало.
Рыжий раздосадованно сплюнул:
— Тьфу! Как раз на пачку сигарет захватил! Теперь десяти копеек как раз и не хватит.
— Еще чего! На уже. — Глеб Николаевич с сожалением протянул ему свою «Ватру»: — обещался не давать тебе больше… О-хо-хо! Ну, ничего. Заберут тебя весной
— Не заберут, я откошу.
— Посмотрим.
— Посмотрим!
Рыжий попробовал выпускать дым колечками, но ветер рвал и сминал их, едва они отрывались от губ.
— Вроде уже таять начало, так таяло бы, что ли, — проворчал Глеб Николаевич, снова принимаясь за работу. — А то опять вздумалось ему приморозить.
— Нет справедливости на свете, — констатировал неожиданно погрустневший Рыжий. — Эскалибур! Ко мне! — Он дернул лом сперва одной, потом двумя руками, но ожидаемого эффекта не последовало, тот поддавался понемногу и вышел только раза с пятого. — Вот Лехе Колпакову долбить не приходится, когда его очередь на первом этаже — всегда оттепель.
— Нашел кому завидовать!
— А я не завидую. Хотя бог убогих любит.
— Скажи еще, что их в армию не берут.
— Далась вам эта армия! Тоже мне цитадель порядка и величия духа! В Афгане обделались, в Чечне в первый заход обделались, во второй, считай, тоже обделались…
— Такие ж сопливые, как ты, и обделались!
— Давайте не будем перекладывать с больной головы, да? Про Афган вообще молчу, меня тогда еще и в проекте не существовало, а когда Паша Мерседес брал Грозный на Новый год, я как примерный третьеклассник хороводил на утреннике в Кремле.
Рыжий в несколько энергичных ударов сокрушил ледяной панцирь над водосливной решеткой и принялся столь же энергично разминать шею.
— Ну что ж ты за человек такой, а? — рассердился Глеб Николаевич. — Тоже придумал себе — остеохондроз. Ты хоть представление имеешь, что это за дрянь?
Рыжий прекратил ворочать шеей и уставился на курсантов школы милиции, стоявших в оцеплении неподалеку.
— А вы видели, Глеб Николаич?
— Кого?
— Ну этого… Акробата. Аэронавта.
— Да ну тебя!
— Покойников боитесь?
— Ты работать собираешься? Или думаешь, пенсионер Вооруженных Сил будет за тебя ломом махать?!
— Так сидели бы на пенсии!
Глеб Николаевич отвернулся и замер.
— Простите! — тут же добавил Рыжий. — сорвалось.
Он посмотрел вверх. Небо было невероятно низким, темным, почти черным, со светлой каймой на далеком, недостижимом горизонте, отчего казалось вогнутым, провисшим.
— Скоро упадет, — сказал Рыжий. — И раздавит. У меня сейчас случится приступ клаустрофобии прямо на открытом воздухе.
Против ожидания Глеб Николаевич ничего не сказал про армию. Он поднял на него глаза, но сразу поспешно опустил.
— Мы с вами как шахтеры, Глеб Николаевич. Только после смены не поднимемся на поверхность… Ответите честно?
— Чего тебе еще?
— Побожитесь.
— Отстань!
— Нет, побожитесь! Вы же считаете себя наставником молодежи? В частности меня — яркого
— Знаешь, в чем ты нуждаешься?
— Знаю. В армейской дисциплине. Но подозреваю, ее давно не существует. Поэтому не увиливайте.
— Ладно, говори уже! Все равно стоишь, ни черта не делаешь, баклуши бьешь.
— Вы не побожились, — напомнил Рыжий.
— Я — атеист.
— Крещеный?
— А как же.
— Ну вот!
— Что вот? Я же не говорил, что родители были безбожники.
— Ответьте мне как мужик со стажем. Понимаете?
Глеб Николаевич ухмыльнулся.
— Вот вчера посмотрел на небо и не смог. Такая тоска… Там где-то звезды живут миллиарды лет, а мне, дай бог, еще полтинник протянуть. Да что полтинник, хотя бы еще раз их увидеть! А что я успею за это время? Ни черта не успею же как пить дать. Кто обо мне вспомнит век спустя? Кто-то ведь и сто лет назад здесь лед долбил. Тоже ему казалось: работенка не архиважная, но достойная. И копеечка какая-никакая, у других и того нет. А ничего ведь от человечка не осталось, ноль. Имя его неизвестно, подвиг его смертен. Даже если он был, что сомнительно. У потомков голова — не компьютер, всех не упомнишь. От древнеегипетских работяг хоть пирамиды остались, а от сколотого льда что останется? Ну женюсь, рожу таких же оболтусов, которым страшно будет смотреть на звезды… Да! Так вот, подумал я вчера об этом, и… машинка сломалась. Неудобняк жуткий. Может, сточил?
— Значит, хочешь, чтоб я тебе как мужик со стажем ответил?! — переспросил Глеб Николаевич, прищурившись.
— Вы побожились! — напомнил Рыжий, почувствовав подвох.
— Врешь, ничего я тебе не обещал.
— Вот так всегда! Советы, Глеб Николаич, хороши вовремя, когда их спрашивают. А не когда у вас язык чешется.
— А ты не пыхти, как дырявый самовар, я отвечу. — Глеб Николаевич выдержал паузу. — Про звезды ничего не скажу. А насчет машинки… В солдатиков тебе надо играть, а не по бабам шастать, раз такие вопросы задаешь!
Несколько минут Рыжий остервенело долбил лед, и Глеб Николаевич, опасаясь осколков, отступил от него на приличное расстояние.
Из кольца оцепления выехала милицейская «Газель».
— Закурить не будет? — спросил Рыжий у шофера, почти своего ровесника.
— Держи, — обрадовался водитель. Ему тоже было скучно. — Эксплуатируют? — кивнул он в сторону Глеба Николаевича.
— Меня?
— Не меня же. У дедугана лом втрое тоньше. Смотри, руки до локтя сотрешь.
— Положено. По сроку службы.
Водитель зевнул:
— У вас тут не гостиница, а стартовая площадка. Два дежурства подряд, прикидываешь?
— А кто на этот раз?
— Кто-кто?! Очередной шизик. Это уже хроника. Самому можно дежа-вю подцепить.
— Два раза — еще не хроника, — возразил Рыжий. — Знаешь, как Глеб Николаевич говорит? — он посмотрел на напарника. — один раз — случайность, два раза — закономерность, три — система.
— Все прапоры так говорят. У них десять присказок на все случаи жизни. — Водитель взглянул на небо: — Хоть сегодня солнце вылезет, может, дорогу подсушит.